Я знал, что коза меня приведет к Пифии, не было и секунды сомнений. Груня остановилась возле дверного проема, завешенного темной тряпкой. Очень выразительно на меня взглянула, мотнула рогами и опять мекнула. Вероятно, это должно было означать «здесь», потом неспешно зацокала дальше в темноту коридора. Я же отстранил рукой край тряпки и вошел.
Камера-одиночка на шесть квадратов. Топчан и грубо сколоченные столик и табурет – вот и вся мебель. Две горящих, и уже оплывших свечи на столике. Между ними икона Божьей Матери.
Это все я охватил взглядом разом, но на иконе остановил внимание – в серебряном, потемневшем от времени, в «траурном», окладе образ, ликом своим… На меня смотрело смуглое лицо, немного наклоненное вперед, а потому крупный «бодающий» лоб с большими, смеющимися глазами, тонко очерченными скулами, острым подбородком и немного великоватым тонким с небольшой горбинкой носом. И темные волосы спадающие чуть вперед!
Озноб, начавшийся еще в коридоре, прошиб меня «лошадиной» дрожью. Совсем без сил я опустился на табурет.
- Неужели тот недавний кошмарный сон… этого не может…
- Крепись, Князь… и не вини себя, будь мужчиной, не все еще беды позади. Принимай судьбу смиренно…
Только теперь я разглядел на топчане, в углу этой камеры Пифию. Она сидела, поджав под подбородок коленки, обхватив их обнаженными руками. Она действительно выглядела больной. Темные круги под воспаленными глазами, заострившиеся черты лица…
- Смиренно? Мне не нужно было…
- Это ничего бы не изменило. Ты даже не спрашиваешь, как это случилось?
- Зачем? Я спрашиваю, почему меня не было рядом?
- Могу сказать только, что Ева тебя ждала. Это факт. Но вы еще встретитесь… непременно. Это я тебе могу обещать.
- Когда?
- Ты все такой же, нетерпеливый.
- Я только спросил – когда?
- От тебя самого зависит. Но, Князь, прежде всего надо разобраться здесь, у нас здесь большие проблемы. До сегодняшнего дня все шло по твоему сценарию… пусть и на уровне подсознания.
- Ничего не понимаю, ничего. Я сошел с ума? Это так происходит?
- Нет. Самый банальный психоанализ. И ничего больше. Ты слишком глубоко пробрался в самого себя, а это… – она грустно улыбнулась – …подай, пожалуйста, мои очки… а это чревато необратимыми последствиями. Я попросила тебя подать мне очки.
- Ах, да, извини – я спохватился и пошарил глазами по столику, но кроме этой иконки я не мог видеть ничего и с большим трудом заставил себя отвести взгляд - я не вижу твоих стекляшек. Может быть, они упали на пол?
Опустился на колени и стал шарить по цементному полу.
- Не ищи. Они мне не нужны. Я попросила тебя потому, что ты готов был впасть в истерику как нервная барышня, и чтобы ты смог немного сосредоточиться, хотя бы на реальном ощущении пола. Мне так много надо сказать и это требует от тебя полной сосредоточенности.
- Как я могу, когда моя жизнь…
- Ты еще скажи, моя Любовь.
- Да, и это тоже.
- А она у тебя есть? Или была? Ты знаешь, что это такое? Нет, я ничего не говорю – ты знаешь, но знаешь умозрительно, что такое Любовь. Ты столько читал, сопереживая самым разным героям. Но сам за все свои сорок лет ни разу не…
- Ты хочешь сказать?
- Да, мой дорогой, да. Как только нечто похожее возникало в твоей душе, ты сам же давил, калечил в себе это чувство, заранее предвидя, что рано или поздно это обернется несвободой. Ты все всегда знал заранее, в этом твоя… я не скажу – трагедия. В этом твоя проблема и беда. Свободу свою ты ценил превыше всего. Одно непонятно – свободу от чего – от мира, от женщины? Разве я не права? Еще совсем недавно ты лепетал молоденькой девушке, которая осмелилась тебя полюбить, что видишь в женщине некий прекрасный идеал. Но и это у тебя головное, умозрительное. Очень давно ты почти сознательно убил в себе способность любить. Я не случайно тебя попросила вспомнить о Рите. О том случае, после которого…
- После которого ничего не было. Не было! Мне нечего скрывать.
- Как это нечего, а я? А как же я?
Мы не заметили, когда появился Жофрей. Он стоял в дверном проеме, шутовски накинув на плечо край этой дверной тряпки, как тогу и презрительно улыбался.
- Ты все такой же, подслушиваешь.
- Я не смог удержаться и на этот раз.
Жофрей стал вдруг очень серьезен и печален, но от этого не стал более привлекателен – Князь, не может вспомнить, что после того случая, он сделал меня на всю жизнь калекой. Пустячок конечно по сравнению с нравоучительными лекциями о будущем, о законах мироздания и потугами на философствование. Одному Его Сиятельству известному будущему развитию науки. Но это все же так и было.
В камере стало душно, сильно коптели свечи. Сердце глухо и часто бухало, подступала тошнота. Я начал задыхаться.
- Воздуху…
- Воздуху вам, Ваше Сиятельство, будет совсем скоро, очень много. Мари – он, на сколько мог нежно взял руку Пифии и поцеловал ее – Мари, я оставляю вас ненадолго, пора уже. Сейчас господин судья подъедет, мне нужно его встретить. Исповедуй Его Сиятельство покороче, кто знает, чем все это закончится.
Уже выходя, Жофрей вдруг рванул тряпку, закрывавшую вход и забросил ее куда-то, в темноту подвала.
- Спасибо, Жофрей. Ты сегодня необыкновенно мил.
- Не стоит, Мари. Надеюсь, что всем нам скоро будет гораздо лучше. При любом исходе. Я ушел.
И он быстро заковылял прочь. Шаги его скоро затихли, наверху хлопнула дверь, и все затихло.
- Ну, вот. На чем мы остановились?
- На том, что я еще больше стал не понимать, еще больше запутался.
- На самом деле, это тебе только так кажется. Ты давно уже все понял, только не хочешь облечь это в слова. Твое право.
- Жофрей говорил о…
- К сожалению, да. Тебе предстоит пройти судебное разбирательство по нескольким пунктам обвинения.
- Судебное разбирательство? Здесь, в цирке? Абсурд какой-то, дикость. Нелепость и невозможность!
- Как и вся твоя коротенькая жизнь, мой милый Князь. Не относись к происходящему чересчур серьезно – помни, что все содеянное тобой здесь, не более чем твои фантазии. Даже несчастная девочка, с которой ты не знал, как поступить – провести с ней ночь или же дождаться, пока она из «Лолитки» превратится в более зрелую девушку… - Пифия ладонями закрыла свои глаза и глубоко вздохнула - Но вот так, походя, бросать ее под машину… плохая фантазия. И эта фантазия тебе аукнулась почти сразу – у тебя не стало, сначала яблока, потом…
- Я не думал об этом! Я не… - меня словно осенило - Анастасия… как, и она тоже?
- Перед тем, как за тобой придут, мне еще о многом тебя нужно предупредить. Самое главное, что я не смогу тебя там защищать. Прости, у меня нет сил. И в этом, отчасти тоже…
- Как? И тебя создало мое больное воображение?
- Не совсем. Я, Жофрей… и еще очень много разных «персонажей» постоянно, с самого твоего рождения, живут в тебе. Нас не надо придумывать, «воображать». Мы просто есть, и у каждого из нас своя жизнь и судьба. Или, как бы выразился один начинающий писатель, так пока и не начавший заполнять ученическую тетрадку в клеточку своими детскими каракулями – у каждого из нас, обитающих в тебе образах, своя «функция». Грубо звучит, пошло, почти физиологично, но тебе же не привыкать огрублять свои едва рожденные ощущения до примитива? Я нарочно пытаюсь тебя чуть-чуть разозлить. Милый мой Князь, извини, но нам тоже хочется жить наполнено, а не вот так, в склепе. Воздуха тебе нужно больше, воздуха.
Снова наверху открылась дверь, затрепетало пламя свечей, и послышался шум многих ног.
- Как всегда не хватает времени, я уже слышу. Прощай, Князь. За тобой идут! Будь мужественным. Я не могу двигаться… ноги, вот. Еще раз прости. Я еще попытаюсь тебе помочь, чем смогу. В меру моих крошечных сил.
Она взяла икону, высвободила ее из оклада образ.
- Эту фотографию, фотографию Евы, что ты забыл на столе в своей комнате в Москве, возьми, теперь она тебе больше нужна…
