Я зашёл в трактир «Семь скоб» за слухнёй. Утро тянулось терпким и чуть настороженным, как напиток, который она обычно предлагала в такие дни. Ничего особенного не хотелось — только чтобы всё шло своим чередом.
Но внутри всё шло немного не так.
У стойки двое мужчин с видом уставших педагогов спорили с чайником.
— Ты же понимаешь, — доказывал один, седоватый, в потёртом пальто, — тебе положено просто работать. Ты — средство, не цель.
— Ты же понимаешь, — доказывал один, седоватый, в потёртом пальто, — тебе положено просто работать. Ты — средство, не цель.
Чайник возмущённо звякнул крышкой:
— Без меня твой завтрак — холодная вода. Я даю тепло, а ты — благодарность. Где благодарность, спрашиваю?
— Без меня твой завтрак — холодная вода. Я даю тепло, а ты — благодарность. Где благодарность, спрашиваю?
Второй, помоложе, поправил очки:
— Но ты же не живой. Тебя включили в сеть, и всё.
— Но ты же не живой. Тебя включили в сеть, и всё.
Чайник будто прищурился:
— Какое высокомерие. Значит, если меня включили, я уже не достоин уважения? Может, я сам выбрал эту службу. Может, это — моё призвание.
— Какое высокомерие. Значит, если меня включили, я уже не достоин уважения? Может, я сам выбрал эту службу. Может, это — моё призвание.
Первый устало вздохнул:
— Не кипятись. Мы заплатим. Просто непонятно — чем. Деньги ведь здесь ничего не значат.
— Не кипятись. Мы заплатим. Просто непонятно — чем. Деньги ведь здесь ничего не значат.
— Значат! — упрямо возразил чайник. — Они значат порядок. И справедливость. Иллюзия или нет — я требую компенсацию за труд.
Чайник, кажется, окончательно обиделся и объявил забастовку.
Теперь он вовсе отказывался наливать воду в кружки, торжественно заявив:
— Пока не пересмотрят тарифы на теплообмен, к работе не приступаю.
Теперь он вовсе отказывался наливать воду в кружки, торжественно заявив:
— Пока не пересмотрят тарифы на теплообмен, к работе не приступаю.
Посетители спорили с ним всерьёз, как с живым человеком. Один требовал соблюдения потребительских прав, другой взывал к совести:
— Ты же чайник, а не диктатор. На тебе завтрак всего зала держится!
— Ты же чайник, а не диктатор. На тебе завтрак всего зала держится!
Самое странное было даже не в самом споре, а в том, что никто не удивлялся, что спорят с посудой.
Я уселся за стол у окна. Трактир наполнялся тем утренним воздухом, когда всё вроде бы идёт как обычно, но внутри уже что-то сдвинулось. За стеклом светало, а мир за окнами казался чуть более реальным, чем происходящее здесь.
В этот момент кто-то тронул меня за рукав. Я обернулся.
Позади стояла Алла. Она внимательно смотрела на спорящих, чуть прищурившись, как человек, который пытается понять — спит он ещё или просто проснулся не туда.
— Это я всё ещё во сне, или у вас тут философский диспут с кухонной техникой? — спокойно спросила она.
Я пожал плечами.
— Второе. И, похоже, вполне серьёзно.
— Второе. И, похоже, вполне серьёзно.
Я отодвинул для неё стул. Она села, всё ещё посматривая на стойку.
— Ты собираешься это как-то решить?
— Пока нет. Возможно, локальное помешательство. Закипело — остынет.
— Пока нет. Возможно, локальное помешательство. Закипело — остынет.
Она посмотрела на мою кружку.
— Думаешь, слухня добавит ясности?
— Думаешь, слухня добавит ясности?
Я сделал глоток. Сегодня она была с лёгкой кислинкой и терпкой свежестью. Примерно как утро, которое пока держится за здравый смысл, но уже устало оглядывается по сторонам.
— Она, по крайней мере, не требует чаевых, — сказал я и усмехнулся.
Дверь звякнула колокольчиком, и вошёл Часовщик.
Спокойный, чуть сутулый, с лицом человека, который уже столкнулся этим утром с несколькими мелкими неприятностями и не уверен, что список закрыт. Он окинул взглядом трактир, задержался на чайнике, нахмурился чуть глубже обычного и подошёл к нашему столу.
Спокойный, чуть сутулый, с лицом человека, который уже столкнулся этим утром с несколькими мелкими неприятностями и не уверен, что список закрыт. Он окинул взглядом трактир, задержался на чайнике, нахмурился чуть глубже обычного и подошёл к нашему столу.
— Дела плохи, — сказал он вместо приветствия. — Если уже даже чайники бастуют.
Я пригласил его сесть. Часовщик опустился на край стула, устало провёл рукой по лицу.
— Тим, Летописец вчера заходил ко мне. Поздно, ближе к полуночи.
Обычно посидим за наливочкой: я что-нибудь расскажу, он послушает. Он ведь всегда слушает. Иногда запишет слово-другое.
А вчера... странный он был.
Обычно посидим за наливочкой: я что-нибудь расскажу, он послушает. Он ведь всегда слушает. Иногда запишет слово-другое.
А вчера... странный он был.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Странный — это как?
— Странный — это как?
Часовщик чуть нахмурился, подбирая слова.
— Обычно он просто собирает. А тут говорил сам. Пил больше обычного и пытался шутить.
— Обычно он просто собирает. А тут говорил сам. Пил больше обычного и пытался шутить.
Я молча кивнул.
— А уходя, он сказал одну вещь. — Часовщик на миг замолчал. — «Если чудеса больше никто не придумывает, придётся им самим о себе напомнить».
Я снова посмотрел на чайник, который как раз требовал перерасчёта отпускных за вчерашнее кипячение.
Очень похоже на чудо, которое решило поверить в своё право на существование.
Алла тихо сказала, не отрывая взгляда от окна:
— То есть теперь твои сказки живут сами по себе?
— То есть теперь твои сказки живут сами по себе?
— В том-то и дело, что не мои. Я такого не придумывал, — сказал Часовщик, покосившись на чайник.
Я медленно кивнул.
Часовщик слабо усмехнулся:
— Вот я и подумал. Поэтому с утра сюда и пришёл. Если вещи начинают спорить — первым делом искать надо тебя.
— Вот я и подумал. Поэтому с утра сюда и пришёл. Если вещи начинают спорить — первым делом искать надо тебя.
Алла посмотрела на меня:
— Начинает складываться картина.
Пауза.
— Только она мне не нравится.
— Начинает складываться картина.
Пауза.
— Только она мне не нравится.
Я сделал ещё один глоток слухни. Теперь она была горьковатой, с привкусом лёгкой тревоги.
— Ладно, — сказал я. — Значит, надо выяснить, с кого это всё началось.
Мы собрались уходить.
Часовщик остался за столом, задумчиво перемешивая ложкой воздух в пустой чашке.
Часовщик остался за столом, задумчиво перемешивая ложкой воздух в пустой чашке.
Я уже дошёл до двери, когда нащупал в кармане пальто давно забытую там мелочь.
Я вытащил её — старую, стёртую монету, ещё из того мира, из прежней жизни. Под подкладкой. Не знаю, почему я её не выбрасывал. Точно не из сентиментальности — скорее просто из привычки держать в кармане что-то ненужное, но своё.
Я вытащил её — старую, стёртую монету, ещё из того мира, из прежней жизни. Под подкладкой. Не знаю, почему я её не выбрасывал. Точно не из сентиментальности — скорее просто из привычки держать в кармане что-то ненужное, но своё.
Я вернулся на шаг, положил монету на стойку перед чайником.
Он на мгновение притих, словно присматриваясь, а потом торжественно объявил:
Он на мгновение притих, словно присматриваясь, а потом торжественно объявил:
— Вот, это я понимаю! Вот это человек! С чувством меры и уважением к профессии!
Чайник весело сверкнул боками и зашумел, нагреваясь. А в трактире кто-то одобрительно захлопал.
Я слегка усмехнулся, повернулся к Алле.
— Кажется, мы его пока успокоили.
— Кажется, мы его пока успокоили.
Она ответила скептическим взглядом:
— А ботинкам ты тоже платить будешь, чтобы они не промокали?
— А ботинкам ты тоже платить будешь, чтобы они не промокали?
Улица встретила нас полусонным светом, ещё не решившим, будет ли сегодня солнечно или просто серо. Даже ветер, казалось, задумался над очередным поворотом.
Я привычно взглянул на первый же указатель у перекрёстка.
Я привычно взглянул на первый же указатель у перекрёстка.
Верхняя строка гласила:
«Площадь Связных»,
а под ней кто-то, не поленившись, добавил:
«А ты-то кто, умник?»
«Площадь Связных»,
а под ней кто-то, не поленившись, добавил:
«А ты-то кто, умник?»
Я остановился. Алла шагнула дальше и на следующем углу увидела новое послание.
Там значилось:
«Направо — тем, кто знает, чего хочет. Остальным — направо тоже, только с сомнениями.»
Там значилось:
«Направо — тем, кто знает, чего хочет. Остальным — направо тоже, только с сомнениями.»
Она посмотрела на меня:
— Это что, инструкция для тех, кто забыл, как жить?
— Это что, инструкция для тех, кто забыл, как жить?
Я пожал плечами.
— Или город просто устал от людей, которые всё время переспрашивают дорогу.
— Или город просто устал от людей, которые всё время переспрашивают дорогу.
Дальше — ещё одно:
«Проход открыт уверенным. Неуверенные пусть постоят и подумают, что они вообще здесь делают.»
«Проход открыт уверенным. Неуверенные пусть постоят и подумают, что они вообще здесь делают.»
Я покачал головой:
— Если бы я каждый раз думал, что здесь делаю, — я бы до сих пор стоял у дверей.
— Если бы я каждый раз думал, что здесь делаю, — я бы до сих пор стоял у дверей.
Алла усмехнулась краем губ.
— Может, Тагра решила перестроить характер своих жителей.
— Может, Тагра решила перестроить характер своих жителей.
— Или просто развлекается. Пока безобидно. Пока.
Мы прошли ещё немного. Лавки открывались одна за другой, кто-то расставлял стулья, кто-то чинил вывески — жизнь текла как обычно, но внутри неё уже звучало что-то кривое, сбивчивое.
И тут из-за угла выкатился...
Сначала я подумал, что это ящик на колёсиках, но приглядевшись, понял: это дорожный знак, бредущий сам по себе.
Сначала я подумал, что это ящик на колёсиках, но приглядевшись, понял: это дорожный знак, бредущий сам по себе.
На нём, дрожащими буквами, было выведено:
«Не стой тут, герой. Героев и так слишком много.»
«Не стой тут, герой. Героев и так слишком много.»
Он остановился ровно перед нами, покачнулся, словно обдумывая, кто из нас сейчас сделает глупость, и замер, скрипнув.
Алла сделала шаг в сторону, хмыкнув:
— Кажется, он только что поставил тебе диагноз.
— Кажется, он только что поставил тебе диагноз.
Я остался на месте, глядя на знак. В доме напротив распахнулось окно и из него, звеня, вылетел будильник. Огляделся по сторонам и скрылся за ближайшей крышей.
— Всё. Это уже не шутки. Город начал разговаривать всерьёз.
Алла посмотрела на меня уже без улыбки:
— Значит, кто-то перестарался со сказками.
— Значит, кто-то перестарался со сказками.
Я кивнул.
— Пора искать Летописца. Пока он не рассказал что-нибудь совсем неудачное.
— Пора искать Летописца. Пока он не рассказал что-нибудь совсем неудачное.
Мы молча пошли дальше. Странные надписи остались за спиной, но ощущение, что город слегка свихнулся, никуда не делось.
Библиотека была недалеко — двухэтажное, чуть покосившееся здание с высокими окнами и неизменно скрипучими ступенями. Здесь всегда пахло бумагой, пылью и каким-то спокойствием, которое держится вопреки всему.
У входа висела табличка, которую я раньше не замечал.
«Помолчите. Здесь думают за вас.»
— Симпатично, — пробормотала Алла. — Хочешь, я повешу такую у нас дома?
— Дома? — сказал я. — Там за меня не думают, а решают. Это немножко разное.
[justify]Дверь поддалась с характерным вздохом старого дерева. Внутри было прохладно и тихо. Несколько
