Я поймал взгляд библиотекарши, старой и тонкой, как сама суть порядка. Она узнала меня и без лишних вопросов кивнула в сторону дальнего зала.
— Там, где обычно, — сказала она негромко.
Мы прошли между стеллажами. Где-то на полке лежала открытая книга, и её страницы тихо перелистывались сами собой — возможно, от сквозняка, возможно, по другой причине. Я решил не уточнять.
В дальнем углу, за высоким столом, сидел Летописец с привычным блокнотом и той самой лёгкой улыбкой человека, который слушает всех, даже тишину.
Он заметил нас, кивнул, но не удивился. Словно ждал.
Он заметил нас, кивнул, но не удивился. Словно ждал.
Алла посмотрела на меня вопросительно. Я чуть кивнул в ответ, делая первый шаг.
— Доброе утро, — сказал я, подходя ближе. — Говорят, ты вчера решил поменять местами реальность и вымысел.
Летописец поднял взгляд.
— Разве это не одно и то же?
— Разве это не одно и то же?
Летописец посмотрел на нас. Потом смущённо отвёл взгляд.
— Я думал, если вписать в этот город что-то смешное, он улыбнётся.
Он на мгновение замолчал, потом тихо усмехнулся, без радости:
— Оказалось, у Тагры нет чувства юмора. Или оно у нас... слишком разное.
— Я думал, если вписать в этот город что-то смешное, он улыбнётся.
Он на мгновение замолчал, потом тихо усмехнулся, без радости:
— Оказалось, у Тагры нет чувства юмора. Или оно у нас... слишком разное.
Алла слегка наклонила голову:
— Она не привыкла смеяться вслух.
Я добавил:
— Или не любит, когда над ней шутят.
— Она не привыкла смеяться вслух.
Я добавил:
— Или не любит, когда над ней шутят.
Летописец чуть кивнул, признавая это.
— Не думал, что одна шутка устроит такой переполох, — сказал он. — Хотел просто немного облегчить утро. Добавить нелепостей, чтобы стало веселее. Ну, чайник, там... указатели...
Он развёл руками.
— Кто ж знал, что Тагра воспримет это буквально?
Он развёл руками.
— Кто ж знал, что Тагра воспримет это буквально?
Алла молчала.
Я кивнул на его блокнот:
— Ты решил сыграть в бога мелкого пошиба? Создать локальный комедийный рай?
— Ты решил сыграть в бога мелкого пошиба? Создать локальный комедийный рай?
— Я хотел сделать день легче и интересней, — буркнул он. — А получилось, что чайник требует отпускных.
— Да, — согласился я. — Ты плохо понимаешь свою целевую аудиторию.
Летописец потёр лоб.
— Ну не получилось у меня быть весёлым, что теперь... Сжечь блокнот?
Я посмотрел на него.
— Сначала расскажи, что ты туда ещё успел понаписать. Он криво улыбнулся:
— Там... э-э... кое-что есть. Но я уже сам не помню что.
Я закатил глаза:
— Прекрасно. Значит, теперь нам предстоит квест: догадаться, какую ещё глупость город успел воспринять всерьёз.
Алла, наконец, не выдержала:
— Или просто дождаться, пока она сама на нас выпадет из-за угла.
— Или просто дождаться, пока она сама на нас выпадет из-за угла.
Летописец вздохнул:
— Знаете, я ведь вообще-то хотел быть писателем.
— Знаете, я ведь вообще-то хотел быть писателем.
Я приподнял бровь:
— А что мешало? Бумагу не завезли?
— А что мешало? Бумагу не завезли?
— Мешало то, что я всю жизнь записывал чужие истории, — усмехнулся он криво. — Слушал, фиксировал, проверял... Сначала думал: вот научусь хорошо слушать, а потом и своё напишу.
А потом понял: за столько лет так привык фиксировать факты, что собственные мысли звучат фальшиво.
Он пожал плечами.
— Ну, я и попробовал. Чего-нибудь лёгкого. Для смеха.
А потом понял: за столько лет так привык фиксировать факты, что собственные мысли звучат фальшиво.
Он пожал плечами.
— Ну, я и попробовал. Чего-нибудь лёгкого. Для смеха.
— ...летающие будильники, — напомнил я.
— Будильники — это случайно вышло, — вздохнул он. — Я просто написал «пора вставать», а они восприняли буквально.
Я посмотрел на него внимательно.
— И ты не подумал, что город, привыкший считать твои записи хроникой, воспримет твоё сочинительство... ну, скажем так, без фильтров?
— И ты не подумал, что город, привыкший считать твои записи хроникой, воспримет твоё сочинительство... ну, скажем так, без фильтров?
Он помолчал. Потом кивнул, устало:
— Теперь подумал.
— Теперь подумал.
Алла тихо сказала:
— Значит, тебе противопоказано сочинять.
— Значит, тебе противопоказано сочинять.
Летописец усмехнулся уже почти спокойно:
— Похоже, да. Мне вообще противопоказано выдумывать. Я слишком привык, что всё, что я записал, становится частью города.
— Похоже, да. Мне вообще противопоказано выдумывать. Я слишком привык, что всё, что я записал, становится частью города.
Я откинулся на стуле.
— Нормально. Сочинитель без права сочинять. Ты сейчас описал три четверти населения любого литературного клуба.
— Нормально. Сочинитель без права сочинять. Ты сейчас описал три четверти населения любого литературного клуба.
Он горько усмехнулся.
— Ладно, — сказал я, — давай по порядку. Что ещё ты успел написать?
Летописец смущённо опустил взгляд в блокнот, перелистал несколько страниц.
— Там... немного. Ну, так, ерунда.
— Там... немного. Ну, так, ерунда.
— Говори уже, — не выдержала Алла, глядя на него пристально.
Он поёрзал на стуле.
— Ну, я... это... про драконов сочинил. Сегодня под утро.
— Ну, я... это... про драконов сочинил. Сегодня под утро.
Мы с Аллой переглянулись.
— Про каких драконов? — осторожно уточнил я.
— Обычных. Огнедышащих, — ещё тише сказал он. — Ну, чтобы... для колорита. Чтобы скучно не было.
Алла уставилась на него так, как будто всерьёз подумывала запустить чем-нибудь тяжёлым.
— Ну всё, нам конец, — мрачно сказала она.
— Так, без паники, — сказал я, делая вид, что дышу ровно. — Думаем, что делать.
Пауза.
— Для начала... Ты их случайно, где разместил? Над городом, за городом или у себя в голове?
Пауза.
— Для начала... Ты их случайно, где разместил? Над городом, за городом или у себя в голове?
Летописец тихо перелистал страницу.
— Тут написано: «Появились из-за холмов хмурым утром. Пока не определились с целями».
— Тут написано: «Появились из-за холмов хмурым утром. Пока не определились с целями».
Я медленно поднял голову и вгляделся в потолок, потом через окно в серое небо.
Пока ничего не летело, но это было утро, и оно явно было хмурое.
Пока ничего не летело, но это было утро, и оно явно было хмурое.
— Прекрасно, — сказал я. — То есть они ещё и задумчивые.
Алла медленно выдохнула:
— Значит, времени у нас нет.
— Значит, времени у нас нет.
Летописец с сомнением посмотрел на свой блокнот, потом на чугунную печь в углу. Печь тихо потрескивала, наполняя зал приятным сухим теплом.
— Может, его просто сжечь? Ну, чтобы всё прекратилось, — неуверенно сказал он.
Я чуть усмехнулся.
— Думаешь, поможет? Здесь рукописи не горят.
— Думаешь, поможет? Здесь рукописи не горят.
Он поднял на меня взгляд:
— В смысле — как метафора?
— В смысле — как метафора?
— Нет, — ответил я спокойно. — В буквальном. Город запомнил твои истории раньше, чем ты захотел их забыть.
Летописец вздохнул и опустил блокнот на колени.
— Так что теперь — читать вслух и отменять по порядку?
— Так что теперь — читать вслух и отменять по порядку?
— Глупости, — сказала Алла. — Ничего вы так не отмените. Это было написано, а не сказано. Это разные вещи.
Я посмотрел на Аллу.
— Тогда как? Надо придумать, пока его драконы не пришли за разъяснениями, кто тут главный.
— Тогда как? Надо придумать, пока его драконы не пришли за разъяснениями, кто тут главный.
Я снова посмотрел в окно.
И вовремя. Полнеба будто затянуло чем-то тёмным, живым — над городом дрогнул свет, и крыши утонули в тени гигантских крыльев.
И вовремя. Полнеба будто затянуло чем-то тёмным, живым — над городом дрогнул свет, и крыши утонули в тени гигантских крыльев.
Алла не дала себе ни секунды на размышления.
Схватила блокнот, придвинула к Летописцу.
— Вот тут, прямо на обложке. Пиши: «Сборник фантастических рассказов».
Схватила блокнот, придвинула к Летописцу.
— Вот тут, прямо на обложке. Пиши: «Сборник фантастических рассказов».
Он медлил.
— Это поможет?
— Это поможет?
— Если это фантастика — никто не обязан в неё верить, — сказала она спокойно, почти устало.
Я молчал. Смотрел, как небо темнеет всё больше.
— Давай, — тихо сказал я. — Пока не поздно.
— Давай, — тихо сказал я. — Пока не поздно.
Летописец взял карандаш и аккуратно, старательно, как заголовок в школьной тетради, вывел:
«Сборник фантастических рассказов».
И всё.
Темные крылья так незаметно снова стали обычными серыми тучами, что я даже на мгновение усомнился — а были ли они на самом деле?
В трактире всё выглядело так, будто ничего и не случалось.
Чайник мирно стоял на своём месте и совершенно не претендовал на роль лидера профсоюзов. Пар из носика поднимался ровно, без возмущения. Спорщики за стойкой разошлись, оставив после себя только несколько пустых кружек.
Чайник мирно стоял на своём месте и совершенно не претендовал на роль лидера профсоюзов. Пар из носика поднимался ровно, без возмущения. Спорщики за стойкой разошлись, оставив после себя только несколько пустых кружек.
Мы сели за тот же стол, и трактирщик вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Окинул нас взглядом, в котором читалось обычное для Тагры «опять вы чего-то натворили, а мне теперь разбираться».
Он подошёл к чайнику, привычно встряхнул его, проверяя, сколько там осталось воды.
Внутри что-то откликнулось глухим металлическим звуком.
Внутри что-то откликнулось глухим металлическим звуком.
Трактирщик остановился, нахмурился и, покрутив чайник, осторожно вытащил из него что-то мелкое.
Это была моя старая монета.
Это была моя старая монета.
— Вот же хапуга, — сказал он, разглядывая находку. — Не только чай варить, но и копить успевает.
Я усмехнулся.
— Ну что ты хочешь. Когда мир становится слишком непредсказуемым, даже чайник начинает запасаться на чёрный день.
— Ну что ты хочешь. Когда мир становится слишком непредсказуемым, даже чайник начинает запасаться на чёрный день.
Алла тихо рассмеялась, уткнувшись носом в кружку со слухнёй.
А я подумал, что день, в общем, удался. Хотя бы тем, что не стал Последним днём… Нет, не Помпеи. Тагры, конечно.
А я подумал, что день, в общем, удался. Хотя бы тем, что не стал Последним днём… Нет, не Помпеи. Тагры, конечно.
Продолжение следует
