Солнце перешагнуло за полдень. Жара стояла невыносимая. Раскалённая земля мгновенно впитывала все пролитое, впитывала помои, воду, пот. Юрген сидел, прислонившись к стене, в тени навеса гончарной лавки. Желудок уже не урчал — его просто сводило глухой и настойчивой болью. Минуты сливались, перетекая друг в друга. Мимо проходили люди, цокали копытами гружёные мулы.
Сжав кулаки, Юрген поднялся. Ноги сами несли его к ювелирной лавке. На пороге он снял кольцо, подержал его на раскрытой ладони. В драгоценном металле играли лучи солнца.
«Я обязательно его выкуплю, — повторял себе Юрген. — Не сейчас. Потом. Обязательно выкуплю. Как только разберусь, как здесь живут, — сразу же».
Он шагнул через порог и, кивнув торговцу, положил кольцо на прилавок. Тонкие пальцы, знавшие своё дело, ловко схватили кусочек металла. Весы, довольная усмешка, звон монет. Торговец выложил на прилавок пятьдесят серебряных акче.
«Чёрт. Пятьдесят», — в голове Юргена щёлкали вычисления.
На родине за простой хлеб он отдавал примерно евро. Здесь у пекаря лепёшка стоила один акче. Значит, курс был примерно один к одному. В ломбарде его города за пять грамм золота дали бы сто пятьдесят евро.
«А тут пятьдесят, — скривился Юрген. — Значит, меня нагрели в три раза».
Он напомнил себе, что ломбарды всегда жили на разнице. Купили дёшево — продадут дорого. А здесь ещё и подозрительный незнакомец, не знающий языка, не умеющий даже возмутиться. Значит, когда придёт время выкупать, отдать нужно будет значительно больше. Он хотел уйти. Правда хотел. Но язык буквально прилип к нёбу, а живот схватил очередной голодный спазм. Он понял, что без воды, еды и ночлега не дотянет даже до утра.
Минуту спустя Юрген шагал по раскалённой людной улице. Деньги оттягивали карман, казались с каждым шагом всё тяжелее. На безымянном пальце теперь остался лишь бледный след на загорелой коже. Юрген стряхнул с себя тягостные мысли. Нужно было поесть.
К лавке пекаря он возвращался не по памяти, его вело обоняние. Место выдавало себя само — тёплым, густым запахом теста и дыма. Он не удержался и немного надменно улыбнулся торговцу, показывая монету. Мужчина протянул ему лепёшку, снова никак не поменявшись в лице, что немного разочаровало Юргена. Он отошёл к соседней лавке, где жестом попросил воды за половину акче. Воду ему подали в глиняной посудине — прохладную, с привкусом щёлочи.
Утолив жажду и голод, он направился к лавке с одеждой. Там показал на себя, на вещи, на деньги. Его поняли. Купленная рубаха была такой же грубой, как та, что он взял во дворике, штаны были шире, пояс — толще. Всё новое, по виду чужое, но теперь — его. Он переоделся в ближайшем тихом переулке и поспешил вернуться во двор, где снял с верёвки чужие вещи. Ботинки он поставил на то же место, к прохладной глиняной стене. Развесил одежду, расправил штаны и безрукавку, аккуратно стряхнул с вещей пыль, даже поскрёб ногтем давно въевшееся пятно ржавчины на рубашке. Он понимал, что жест бесполезный, но никак не мог отделаться от смутного чувства вины перед неизвестным, которому принадлежала одежда.
Место, где можно переночевать, он нашёл только к вечеру. Во дворе при вакфе** — благотворительном доме с облупленными стенами — уже устраивались на ночь несколько человек: кто на циновках, кто прямо на мешках с песком, кто просто на голом камне под навесом. Сторож никого не гнал. Юрген лёг у стены, подложил под голову свёрток с вещами.
— Я справился, — сказал он себе тихо, погружаясь в сон. — Первый день позади. Я справился.
Ему снился двор. Не здешний — жаркий, грязный и чужой — нет, Юрген видел двор родного дома в окружении вековых сосен. Выложенные плиткой дорожки, по которым он бегал ребёнком. Строгий взгляд мамы: она запрещала играть у клумб с гортензиями. Сон был далёким, и даже солнце в нём светило мягко, не обжигающе. А откуда-то издалека веяло ветром холодного моря.
* Чадра — в русской традиции обобщённое название женского покрывала, полностью или почти полностью закрывающего голову и тело. В Османской империи XVI века этот термин не был местным бытовым названием одежды: османские женщины обычно носили ферадже (длинную верхнюю накидку) и яшмак (вуаль, закрывающую нижнюю часть лица). В русских текстах слово «чадра» часто используется как удобное общее обозначение подобных покрывал.
** Вакф (араб. waqf, осм. тур. vakıf) — благотворительное и религиозное учреждение. Доходы от вакфа использовались для содержания мечетей, школ, больниц, караван-сараев, кухонь для бедных и других общественных заведений. Имущество, переданное в вакф, считалось «закреплённым ради Бога» и не могло быть продано, разделено или унаследовано. В Османской империи XVI века вакфы играли огромную роль в городской жизни и фактически выполняли часть социальных функций государства.
Сцена 3. Здесь так
Через несколько дней Юргену стала очевидна мысль, которую он отвергал, потому что она делала явью всё, что он по-прежнему надеялся пережить как сон. Ему нужна работа. Даже не ради денег, их еще оставалось достаточно. Работа давала другое: понимание обычаев, ритма жизни, людей. Работа давала шанс узнать, как всё устроено, кто есть кто, шанс перестать быть чужим. Кроме того, через честный труд можно было осваивать язык.
Из разговоров соседей по двору Юрген узнал, что сейчас разгар лета, а город, в котором он оказался, — Бурса. По утрам он любил глядеть, как лучи солнца падали на склоны горы Улудаг, а в разгар дня — как вереницы гружёных верблюдов и повозок шествовали через город, чтобы отправиться дальше по Шёлковому пути.
Во время одной из таких прогулок по улицам он и увидел караван-сарай*. Вернее, сначала услышал. Двор дышал: втягивал и выпускал воздух вместе с потоком людей и животных. Скрипели колёса, фыркали верблюды, глухо стучали ящики, ругались грузчики. Всё здесь двигалось, подчиняясь какому-то собственному, почти естественному порядку. Двор был живым организмом.
Внутри оказалось просторно. Каменное пространство, вытоптанное тысячами ног, по периметру было обрамлено галереями. Внизу располагались широкие проёмы складов — тёмные, прохладные, с запахом пыли и сырья. Наверху — ряды одинаковых дверей: здесь, судя по всему, останавливались купцы. В центре двора Юрген разглядел колодец и низкую молельню, почти пустую днём.
Верблюды, покачивая головами, стояли в ряд, привязанные к кольцам в стене. Лошади фыркали, мулы били копытами по камню. На спинах животных покоились тюки, обтянутые кожей, связанные верёвками, помеченные знаками, смысл которых Юрген не понимал.
«Соль, зерно, наверное. В тюках — ткань, — прикинул он, озираясь. — А что в ящиках звенит?».
Груз был кровью в артериях караван-сарая. Его привозили, перекладывали, сортировали, считали, паковали, увозили. Работали люди, которые знали двор наизусть: двигались уверенно, самыми короткими маршрутами, не мешая друг другу, как колония лесных муравьёв. Запахи стелились слоями. Сначала — животные, навоз. Потом — пыль, ткань, соль, пот. Где-то дальше — пряности, масло. Вещи здесь были грузом, но пока не товаром: они меняли временных обладателей, но обрести владельцев могли в сотнях дней пути отсюда. И в этом дворе не спрашивали, откуда ты.
Легко было понять, кто здесь главный. Не самый громкий и не самый высокий — но тот, на кого все смотрели, прежде чем действовать. Его имя Юрген услышал от одного из купцов, тот указал посыльному на мужскую фигуру в центре двора и негромко, почтительно произнёс: «Расим-ага**».
Расим-ага стоял почти неподвижно в тени у складов, но двор будто подстраивался под него — ускорялся или замедлялся по малейшему жесту его руки, по каждой брошенной короткой фразе. Ему не задавали вопросов, просто ждали знака.
«Значит, здесь так, — рассудил Юрген. — Работа идёт через него».
Он остановился на расстоянии от Расим-аги, где тот мог его заметить, но не имел повода прогнать. Понаблюдав ещё немного за движением двора, Юрген поймал взгляд главного, показал рукой на грузчиков и на себя, хлопнул ладонью по плечу, обозначая силу, шагнул к ближайшему мешку с солью и легко закинул его на спину.
Мешок оказался тяжелее, чем выглядел: соль фасовали плотно, по сорок-пятьдесят окка***. Ткань была жёсткой, с белёсыми разводами, мелкая пыль сразу въелась в ладони, стянула кожу. Юрген стиснул зубы и перехватил вес — осторожно, избегая рывка, работая корпусом, а не спиной. Ему вспомнились вечера в походах, когда он так же таскал до лагеря большие пни, чтобы те горели всю ночь.
Юрген прошёл несколько шагов, положил мешок на землю, выпрямился. Достал монету, показал её, коротким движением ладони обозначил: ты — мне. Несколько секунд Расим-ага просто смотрел на него. Потом кивнул — коротко, почти лениво — и махнул рукой в сторону груды мешков. Этого было достаточно.
Во дворе караван-сарая было принято работать молча, почти не глядя друг на друга. Юрген быстро вспотел, спина ныла, но это была честная, понятная усталость — такая, от которой не мутнеет голова. Он ловил звуки, не пытаясь их запомнить сразу, просто отмечал ритм речи, интонации. Проще всего учить язык когда с тобой говорят по делу. Но грузчики даже не говорили, они бросались словами — короткими, рублеными, — и он учился ловить их на лету. «Al» — взять. «Bırak» — положить. «Dur» — стой. «Çabuk» — быстро.
Где-то к середине дня он поймал себя на странном облегчении. Здесь ему не задавали вопросов, от него не ждали откровений. Он делал простую и нужную работу, этого было достаточно. Он уже знал, куда отступить, чтобы не угодить под копыта, когда дать проход другому, а когда — наоборот, перехватить груз. Мир стал обретать форму.
«Неплохо, сейчас главное не торопиться», — мысленно подбодрил себя Юрген.
Физической работы он никогда не избегал, но теперь понимал отчётливо, что для него это место, этот труд — только начало.
«Иначе никак, — кивнул сам себе Юрген, умывая в бочке лицо, покрытое потом. Он тихо зашипел, плеснув водой на спину: там кожа успела покраснеть из-за соляной пыли. — Переживу первые недели, пойму город, людей, правила. Нужно осмотреться, найти, за что зацепиться».
Мысль была полна надежды, так что он даже улыбнулся. Но сразу, словно опомнившись, резко тряхнул головой, убрал с лица влажные волосы и вернулся к только что прибывшей повозке, чтобы снять с неё доверху набитый ящик.
Вечером Юрген засыпал с мыслью, что всё делает правильно. Снов он не видел.
