** Ага (тур. ağa) — османский титул уважения, применявшийся к мужчинам, занимавшим административные, военные или хозяйственные должности. Слово изначально означало «старший», «господин» или «начальник». В Османской империи XVI века титул «ага» носили, например, командиры военных подразделений, управляющие дворцовыми службами, надсмотрщики гаремов, а также некоторые чиновники и влиятельные люди городского общества. В разговорной речи он мог употребляться и как вежливое обращение к уважаемому мужчине.
*** Окка (тур. okka) — основная мера веса в Османской империи. В XVI–XIX веках её стандартное значение составляло примерно 1,28 кг (около 400 дирхамов). Окка широко использовалась в торговле: ею взвешивали зерно, мясо, масло, специи, мыло, ткани и другие товары на рынках и в лавках. В городах Османской империи весы и гири для окки находились под контролем властей, а неправильный вес считался нарушением торговых правил.
Сцена 4. Упряжь
Прошла неделя. Может, полторы. Из-за постоянной усталости Юрген сбился со счёта дней. Его кормили, не щедро, но регулярно: лепёшка, миска жидкой похлёбки из крупы, иногда — тёплая каша, политая маслом или топлёным жиром, с редкими кусками овощей. За место под навесом у стены денег не брали. Он понял это не сразу и сначала отметил как удачу, но потом прикинул по-другому: похоже, плату не брали с тех, кто работал постоянно. Он предположил, что его приняли — по крайней мере, на этих условиях.
Всё во дворе караван-сарая понемногу становилось привычным: звуки, маршруты, лица, которые Юрген не запоминал нарочно, но стал узнавать со временем. Тело втянулось в ритм: мешки, ящики, тюки; присесть, взять, разогнуться, донести, положить. Но всё это время Юрген тревожился:
«Тело у меня одно. Сломается — я инвалид, мне не выжить здесь».
Логика бывалого походника включалась помимо воли: он оценивал риск каждого лишнего килограмма в мешке, каждого непомерно большого тюка шерсти. Любое неверное движение, ошибка в распределении веса вернутся болью в пояснице, а то и серьёзной травмой — это он понимал.
Верёвок во дворе было сколько угодно. Толстые, пеньковые, джутовые, жёсткие, с соляной коркой и комками грязи. Улучив момент, когда все обедали, он отобрал несколько — не самых новых, но и не гнилых. Сел у стены, где обычно чинили упряжь, и начал вязать.
Сначала плечевые петли. Две замкнутые лямки, каждую отпустил с запасом, чтобы учесть толщину одежды и оставить пространство для движения. Он постарался сделать их пошире, чтобы верёвки под весом не врезались в кожу. Узлы были простыми, надёжными, такими, чтобы можно было развязать, если понадобится. Потом четыре перемычки между лопатками, чтобы лямки не съезжали вверх. Он подогнал верёвки так, чтобы они ложились ниже основания шеи, где нагрузку держит кость, а не мягкие ткани. Спереди — две грудные стяжки, короткие, не для облегчения нагрузки, а для фиксации: чтобы при наклоне груз не уходил назад. И, наконец, оттяжки, уходящие от плечевых петель вниз, к точкам крепления груза. Их он пока не завязал, оставил свободными, с петлями на концах.
Получилась грубая обвязка, работающая в совокупности с грузом как рюкзак. Верёвки вместо тканых лент, узлы вместо пряжек. Но геометрия была правильной.
На следующий день он принёс упряжь с собой. Работы было много: весь двор был заставлен деревянными ящиками с тюками сырого шёлка и отбелённой ткани — лёгкими по весу, но громоздкими. Обычно их носили вдвоём, и грузчики эту задачу любили: платили обоим, а сил уходило не слишком много, спина почти не напрягалась.
Оглядевшись, Юрген накинул лямки, подтянул стяжку, пропустил обвязочные концы под днищем ящика, завёл в петли на плечах. Вес лёг сразу на весь корпус, не перегружая плечи или поясницу. Руки остались свободны, теперь он сам мог открывать складские двери. Юрген выпрямился и поймал баланс, чтобы ящик не тянул назад, но и не заставлял сгибаться.
Первый проход он сделал осторожно, но потом стал двигаться смелее. К полудню он сделал свою дневную норму. К обеду — превысил её. Работа шла легко, он сам не мог привыкнуть, что теперь каждый поднятый ящик не отзывается болью в усталых мышцах.
Взгляды других Юрген заметил не сразу: радость от собственной изобретательности на время поглотила все его мысли. Старшие грузчики смотрели молча, с подозрением прищурившись, как смотрят на неверный вес на весах. Один плюнул в сторону и отвернулся, другой сдвинул челюсть и что-то коротко бросил соседу, не глядя на Юргена. Молодые поглядывали иначе — украдкой, с живым интересом. Один даже шагнул ближе, чтобы рассмотреть упряжь, но тут же отстранился, заметив чужой взгляд.
Речь вокруг сменилась почти незаметно. Юрген не понимал слов, но улавливал, что говорят о нём. При этом к нему напрямую никто не обращался. Один из грузчиков процедил короткую фразу и ткнул подбородком в его сторону, другой ответил смешком — сухим, без веселья. Несколько раз Юрген услышал одно и то же слово, повторённое разными голосами, и понял по интонации: это обозначение, как для предмета — мешка или телеги.
Расим-ага наблюдал молча, оценивающе. Он не подошёл, ничего не спросил, только медленно переводил взгляд с ящиков на упряжь, потом — на плечи Юргена, на узлы верёвок, что прочно держали груз. Прошла минута, когда Расим-ага почти не двигался. А затем он пнул ногой пустой ящик. Тот с глухим стуком опрокинулся, на пыльную землю выпали обрывки веревок и ещё какой-то мусор.
Движение Расим-аги было почти ленивым, но все взгляды во дворе были прикованы к нему. Когда ящик оказался на боку, старшие грузчики отступили на шаг назад, а затем, переглянувшись, отвернулись. С лиц младших пропал задор, в глазах мелькнула тревога. Но следующий жест управляющего — сдержанный взмах ладонью — в одно мгновение снова запустил привычный ход жизни в караван-сарае. Все вернулись к своим делам.
Остаток дня прошёл без происшествий. Животных вводили и выводили через арки двора, ящики и мешки совершали свой медленный путь на усталых спинах людей. Юрген же чувствовал лёгкость в плечах и странную, почти радостную ясность в голове. Он снова нашёл правильное решение и был очень собой доволен. Он просто ещё не понял, что здесь означает «делать лучше, чем другие».
Сцена 5. Песни чужих земель
Четыре каравана уходили на рассвете. Юрген проснулся от звона колокольчиков: верблюдов выводили цепочками, мулы упрямились. Люди переговаривались вполголоса, в розовеющей полутьме по городским улицам они шли туда, где простирались песчаные просторы. К утру двор опустел: ящики и тюки исчезли, складские проёмы закрыли створками. Осталась пыль, следы копыт, пучки соломы, обрезки верёвок.
Работы не было. Свободный день ощущался почти преступно после недель тяжёлого труда. Юрген то и дело прислушивался — не окликает ли его кто-то, озирался — не стоит ли прямо за его спиной Расим-ага с молчаливым повелительным взглядом. Но всё было тихо. С полчаса Юрген просто сидел у стены, греясь на солнце и наслаждаясь тишиной без тревоги. Даже плечи, обычно нывшие поутру, сегодня отзывались ровным приятным теплом.
Музыка достигла его ушей не сразу. Сначала — ритм. Неровный, но живой. Потом — звук, тёплый, древесный, будто кто-то говорил на языке воздуха. У дальней галереи сидел молодой парень, худой, с тёмными глазами. Раньше Юрген его не видел. Одежда на музыканте была другая, не как у грузчиков: походная, потёртая — видно, пришёл с караваном, но решил остаться до поры в городе.
В руках у юноши был деревянный уд. Он перебирал струны, прикрыв глаза, поглощённый мелодией. Юрген замер, глядя на инструмент. Корпус, гриф, колки. Настройка была непривычной, звук — плоский, тянущийся — будто всё время просился в другое место. Музыкант играл просто и вдумчиво, не пытаясь потешить толпу, и все же люди, услышав музыку, начали стягиваться к галерее. Это тоже были не местные: пара погонщиков, кто-то из купцов, мальчишка с кувшином воды.
Юрген присел рядом, осторожно протянул руку и коснулся струны. Парень перестал играть и посмотрел с недоверием, но не отстранился. Юрген жестом попросил уд — открытой ладонью, с коротким кивком. Парень помедлил, но всё-таки передал инструмент. Юрген сел удобнее, опёр корпус о бедро и начал крутить колки — один за другим, прислушиваясь к звучанию струн, проверяя интервалы. Он не пытался ничего показать и тем более объяснить, только напевал под нос, тихо, почти неслышно, сводя звуки.
Когда он, закончив, провёл по струнам рукой, собравшиеся разом выдохнули. Звук стал плотнее, собраннее, гармоничнее. Юргена обрадовало немое восхищение этой небольшой толпы, и он заиграл. Музыка звучала чуждо для этой пыльной земли, этих каменных стен и даже солнца, заглянувшего в галерею. Она звучала чуждо и для людей, чьи лица стали сосредоточенными. Лад шёл иначе, перебор был более дробным, голос — более низким и мягким. Для османского уха мелодия была странной, но не отталкивающей: звук ложился ровно, увлекал за собой, как нехоженая дорога, на которую все же хотелось ступить.
Вдруг кто-то засмеялся, кто-то хлопнул ладонью по колену. Седой купец в дорогом кафтане начал притопывать — сначала неловко, потом увереннее. Двор ожил. Юрген улыбался широко и радостно. Люди хлопали в ладоши, кивали в такт. Музыкант, всё ещё сидевший рядом, смотрел уже не с подозрением, а с восхищением.
Когда Юрген закончил играть, он вернул инструмент хозяину, показал жестом, как держать настрой, и получил в ответ благодарный поклон. Когда он встал, к нему подступили люди. Подросток, нёсший кувшин, достал глиняную чашку, наполнил её водой и протянул с улыбкой. Купец окликнул раба, и тот принес Юргену мешочек с орехами и семечками.
«Вот так. Уже и не чужой», — подумал Юрген. На сердце у него было легко и празднично.
Солнце клонилось к закату, и он решил прогуляться по городу. Уже выйдя на центральную улицу, Юрген понял, куда несут его ноги. Он направлялся на торговую площадь, к лавке с музыкальными инструментами.
«Посмотрю, сколько стоит такой уд, — решил он. — Конечно, мне ещё долго его не купить, но буду хотя бы знать цену».
