Так прошло еще пять лет. Дочь Яна окончила институт и стала адвокатом, приехала с мужем в их дом. Бывшая жена Николая с новым мужем родила уже двоих детей- мальчиков. До Николая доходили слухи, что новый муж её поколачивает, иногда даже сильно. Дочь Яна не один раз выезжала к матери, чтобы разобраться с отчимом. Как-то раз приехав от матери, Яна долго молчала. Потом сказала:[/justify]
– Папа, нам придётся забрать малышей к себе. Мать пьёт с отчимом вместе, дерутся и оба не работают. Бабушка Вера умерла, и жить не на что стало, они все жили на бабушкину пенсию.
И Николай ответил: «Забирай, дочка, братьев – дом у нас большой, мы с тобой в ответе за детей».
Первые беженцы с Украины появились, когда отцвел багульник. Их привезли на двух больших автобусах и поселили в доме отдыха «Сосновый бор». Это были жители Мариуполя, Луганска. Русские люди, познавшие на себе обыкновенный фашизм. Они были приняты, как родные. По телевизору в «Новостях» каждый день показывали обстрелы мирных городов, трагедии жителей, смерть детей, слезы стариков. Возвращение Крыма радовало россиян, но тревога за русских людей в Мариуполе и Луганске волновала их сердца. Националисты, поддержанные Америкой, зверствовали по всей Украине.
Николая всё чаще посещала тревожная мысль о Ларисе и сыне Романе: как они там, живы ли? Он все чаще приходил к воротам дома отдыха «Сосновый бор», останавливал постояльцев, расспрашивал их, называя девичью фамилию Ларисы, добавлял, что у нее сын Роман…
Люди рассказывали об ужасах бомбежек, стойкости русского духа, добровольцах из России, но про Ларису и сына никто не знал....
Ему как-то раз пришлось работать по найму в доме, где когда-то проживали Светлана Ивановна и Лариса. В те годы он был любим! Он смотрел на окно, на дверь и на порог, который когда-то был припорошен снежком. Вспоминал, как Лариса открывала звенящий и тугой крючок. Он вспомнил даже, как мягко и плавно, с тонким скрипом открывалась дверь, и тёплые, мягкие руки Ларисы обвивали его шею.
Да, он был любимым и желанным. Он оглядывал свою жизнь и не находил в ней света. Не было радости, чистоты. Он заплакал, уткнувшись в хозяйский строящийся забор. Колька спрашивал себя в который раз: почему, он так поступил? И не находил ответа: да, хотел быть свободным, испугался трудностей семейных, не любил»? Все это казалось ему таким мелким, и невесомым, он не находил себе оправдания... Вот она, его свобода: с дочкой, со старой матерью на руках, одиночество, впереди старость, и нет ему, сорокапятилетнему мужику, просвета. Хочешь – сейчас помирай, а хочешь – через лет двадцать? Ничего не изменить в его жизни уже.
Колька часто ходил к отцу на кладбище, разговаривал с отцом, и ему в кладбищенской тишине становилось легче. Ограда у них на кладбище была большая, все родственники в одном месте, ближе к столу – отец.
Колька садился на лавочку за поминальный стол, часами слушал шелест венков, он смотрел на фотографию отца. Отец смотрел на сына своими печальными глазами. И когда Колька вставал и отходил в угол большой ограды, отец, как будто, не отводил от сына своего взгляда, и, казалось, голос отца ему говорил: «Я с тобой, мой мальчик!»
Решение Колька принял спокойно, без страха и сожаления: «Там мой сын Роман, Лариса и русские люди в беде. Поеду к сыну, пусть Лариса замужем, а я повоюю с нацистами, защищу родных мне людей. Гвардии сержант, механик-водитель БМП-3 Николай Игнатов к бою готов!»
Первые беженцы с Украины появились, когда отцвел багульник. Их привезли на двух больших автобусах и поселили в доме отдыха «Сосновый бор». Это были жители Мариуполя, Луганска. Русские люди, познавшие на себе обыкновенный фашизм. Они были приняты, как родные. По телевизору в «Новостях» каждый день показывали обстрелы мирных городов, трагедии жителей, смерть детей, слезы стариков. Возвращение Крыма радовало россиян, но тревога за русских людей в Мариуполе и Луганске волновала их сердца. Националисты, поддержанные Америкой, зверствовали по всей Украине.
Николая всё чаще посещала тревожная мысль о Ларисе и сыне Романе: как они там, живы ли? Он все чаще приходил к воротам дома отдыха «Сосновый бор», останавливал постояльцев, расспрашивал их, называя девичью фамилию Ларисы, добавлял, что у нее сын Роман…
Люди рассказывали об ужасах бомбежек, стойкости русского духа, добровольцах из России, но про Ларису и сына никто не знал....
Ему как-то раз пришлось работать по найму в доме, где когда-то проживали Светлана Ивановна и Лариса. В те годы он был любим! Он смотрел на окно, на дверь и на порог, который когда-то был припорошен снежком. Вспоминал, как Лариса открывала звенящий и тугой крючок. Он вспомнил даже, как мягко и плавно, с тонким скрипом открывалась дверь, и тёплые, мягкие руки Ларисы обвивали его шею.
Да, он был любимым и желанным. Он оглядывал свою жизнь и не находил в ней света. Не было радости, чистоты. Он заплакал, уткнувшись в хозяйский строящийся забор. Колька спрашивал себя в который раз: почему, он так поступил? И не находил ответа: да, хотел быть свободным, испугался трудностей семейных, не любил»? Все это казалось ему таким мелким, и невесомым, он не находил себе оправдания... Вот она, его свобода: с дочкой, со старой матерью на руках, одиночество, впереди старость, и нет ему, сорокапятилетнему мужику, просвета. Хочешь – сейчас помирай, а хочешь – через лет двадцать? Ничего не изменить в его жизни уже.
Колька часто ходил к отцу на кладбище, разговаривал с отцом, и ему в кладбищенской тишине становилось легче. Ограда у них на кладбище была большая, все родственники в одном месте, ближе к столу – отец.
Колька садился на лавочку за поминальный стол, часами слушал шелест венков, он смотрел на фотографию отца. Отец смотрел на сына своими печальными глазами. И когда Колька вставал и отходил в угол большой ограды, отец, как будто, не отводил от сына своего взгляда, и, казалось, голос отца ему говорил: «Я с тобой, мой мальчик!»
Решение Колька принял спокойно, без страха и сожаления: «Там мой сын Роман, Лариса и русские люди в беде. Поеду к сыну, пусть Лариса замужем, а я повоюю с нацистами, защищу родных мне людей. Гвардии сержант, механик-водитель БМП-3 Николай Игнатов к бою готов!»
Он зашел в военкомат, военком дал ему адрес московского пункта сбора добровольцев. В ночь он выезжает.
Колька зашел на кладбище к отцу проститься. Он постоял напротив отца, сняв с головы кепку, сказал отцу: «Я исправлю свой грех, отец, прости меня за всё!»
Отец смотрел на него, не отводя печальных глаз: «Я с тобою, мой мальчик!» – словно отвечал сыну.
2015 г
Отец смотрел на него, не отводя печальных глаз: «Я с тобою, мой мальчик!» – словно отвечал сыну.
2015 г
