- Так чем же тогда ваша душа, Глеб Павлович, страдает? По глазам… да и еще по некоторым признакам, чувствую я… не случайна наша встреча.
Глеб тяжело вздохнул, но сразу же и улыбнулся широко.
- А расскажу я вам, Федор Михайлович, один свой сон. И русским буржуа сны снятся, притом престранные, надо сказать.
- Говорят, через сны Бог с душой человечьей говорит.
Глеб ухмыльнулся криво
- Если так, то престранная должность у Господа Бога – дурачить человека, стращать до полного оцепенения души, когда просыпаешься в холодном поту. А снится мне изредка, что голова моя летит куда-то отрезанная от тела колесами паровоза. Да не такого, что нас сейчас везет, «самовар на колесах», как говорят мужики, а совсем бездымного, почти бесшумного. Успевает моя голова в коротком этом полете увидеть самую малость, пустяковину – пустую бутылку с надписью «Клинское» да кусок неба, опутанный тонкими нитями. Дальше вспышка такая яркая, как из темноты вдруг на солнце, только еще ярче в разы… вот и все. Дальше я просыпаюсь обыкновенно. И такая тоска меня тогда забирает, прямо до зубовного скрежета, хоть волком вой. И уже хочется, чтобы поскорее все это и на самом деле случилось, только чтобы не мучаться…
Федор Михайлович покрутил головой, потом виски потер двумя руками, будто отгоняя какую мысль.
- Действительно… вот ведь как получается, Глеб Павлович. Меня от моей падучей болезни уж лет тридцать пытаются излечить, но толку в том мало. Боюсь, что и у вас это болезнь. И к ней надобно приспособиться и как-то жить.
Глеб выпил еще бокал – очень вдруг уж захотел напиться, хотя и редко себе это позволял.
- Жить? Как жить? Признаться, я не только не знаю, «для чего жить», но и постоянно ловлю себя на том, что я и не живу вовсе. Будто кто-то вынул из меня эту самую жизнь и пользуется ею, как хочет, а мне оставляет лишь роль наблюдателя за тем, как он… этот кто-то, ею, моей жизнью, распоряжается. Вот такой парадокс, в лучших традициях Гоголя, Писемского, и… еже с ними. Даже у вас в ранних рассказах встречаются подобные фантазии…
Сплю, ем, куда-то еду, вот как теперь, что-то делаю. Уверяю себя, что восторгаюсь увиденным или услышанным. Пытаюсь уверить себя, что люблю жену… и даже страстно люблю, кажется, но и в этом жизни не чувствую. Теперь вот прибавления в семействе своем жду скоро, может как раз в этот самый момент сие таинство совершается. Но не наполняет это меня радостью. Отдельно от меня радость ходит. Стоит только взглянуть в зеркало, да и просто на секунду остановиться… пусть даже на середине слова – такая бесконечная и ледяная пустота мгновенно хватает меня в свои тиски, что в самый жаркий день, в полдень где-нибудь в Италии скажем, лоб инеем, кажется, начинает покрываться… И как к этому «приспособиться»? Как с этим существовать постоянно?
- Является?
- Кто?
- Извините, Глеб Павлович, мне вдруг показалось… у меня в романе к герою, вот который «Легенду о Великом Инквизиторе» рассказывает, черт собственной персоной надумал явиться. Горячкой кончил. Это часто случается… больше у людей гордых, подверженных обостренному восприятию, занимающихся самоуничижением и самобичеванием… из собственной-то гордыни, разумеется. Этаким, нравственным «хлыстовцам».
- Надеюсь, Федор Михайлович, мне это не грозит. По натуре своей я очень рационален и эгоистичен, в смысле разумного эгоизма, в чем с прискорбием должен признаться. Ни в Бога, ни в черта не верю. Вот только…
- Напрасно. Вы даже не подозреваете, что такое счастье, то счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в Коране, что видел рай и был в нем. Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик. Ан нет!.. Он действительно был в раю в припадке падучей, которой страдал, как я. Не знаю, длится ли это блаженство секунды, часы или месяцы. Но верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него!.. – вдруг проговорил Федор Михайлович страстным, порывчатым шепотом – Бог есть! И не нужно быть верующим или атеистом, чтобы поверить в это. Это не требует доказательств. Он просто есть!
Федор Михайлович неловким движением потянулся к своему бокалу, но пить не стал, только погладил кончиками пальцев стекло. Как-то разом сник и стал выглядеть намного старше своих лет.
- У вас еще все впереди… вся жизнь. Болезнь ваша… нисколько не сомневаюсь, что это болезнь, несколько иного рода. Я не врач, но думаю, что она, как и моя падучая, не телесного свойства. Есть в ней что-то от Фауста… и эту загадку придется решать вам самим… и только самим.
Я не могу на себя взять роли пророка, но мнится мне, много вам еще придется в жизни перетерпеть, испытать. И тогда, быть может, ваше сегодняшнее состояние души покажется вам… ребячеством, недостойным даже внимания. Россию ждут тяжелые времена, много в ней должно еще перемолоться темного, мрачного, кровавого, прежде чем наступит минута просветления Истины. Может на минуту, а, может статься, и на века. Дай вам Бог, Глеб Павлович, дожить до этого. Я, как мог, приближал это… но мой век на исходе, может па пару романов еще меня и хватит. А ваш только еще начинается. Вы теперь, несмотря на все ваши «опыты» покамест находите для себя место наблюдателя, почти постороннего лица, но я почему-то верю, что однажды, вдруг, в одну секунду, может озариться ваш путь. И тогда вам придется пройти по нему до конца… каков бы он ни был. Это будет ваш, и только ваш путь.
Вы говорите, что не патриот. Я много знаю патриотов-крикунов. Вы не подозреваете и сами о своем патриотизме. Вы вполне русский человек и этого достаточно. Что ж с того, что до тридцати лет, как Илья Муромец, сиднем сидели, запрягали долго, но, как там, у Николая Васильевича – «И какой же русский не любит быстрой езды?». Вот вам того и желаю. Езды быстрой, чтобы дух захватывало. А остальное, верю, вам Бог даст… если попросите…
За окном вагона, откуда-то справа вынырнула огромная красная луна и поскакала, цепляясь за острые верхушки деревьев, сильно ранясь об них и еще более истекая кровью…
***
Гнилой, просоленный ветрами с моря февраль. Такой, какой только, кажется, и может быть зима в северной столице.
И без того мрачный город, под коркой наросшего сероватого инея покрывающего все промерзшим колючим саваном, выглядит всеми забытым покойником. Это город-призрак, пытающийся своими шпилями и башнями выбраться из зимней могилы. Чего уж говорить тогда о кладбище, где все утопает в сугробах, под которыми только мертвецам и может быть теплее.
Наверное, уже больше часа стоит Глеб возле свежей могилы. Да и где она, эта могила, когда под снегом и соснового креста почти не видно? А ветер все кидает и кидает новые пригоршни снежной крупы… «за упокой души рабы твоя»…
- Мил друг, ты еще не замерз окончательно? Глядя на тебя, и я начинаю дрожать.
- Уйди!
- Вот уж, уволь. Я не затем здесь. Мне до жути интересно посмотреть, как ты тут будешь изображать мировую скорбь.
- Я прошу!.. Христа ради, уйди.
- И не проси, все одно… глупый ты человек, как я посмотрю. Я всегда был о тебе лучшего мнения. Столько всего перечитал, передумал, а когда самого прихватило, так через весь город и полетел сломя голову. Да нет ее здесь, поверь уж мне-то. И давно уже нет. Так только… место… символ, не более. Предлагаю переместиться куда-нибудь в тепло. В ресторацию, например. Отдельный кабинетик взять, доброе вино и… извини, чуть было не сказал, девочек… Поехали, помянем отошедшую. Ей сейчас совсем неплохо там…
- Где там?
- Ну вот, узнаю теперь… мы же уговаривались, что о том, что за пределами бытия здешнего, ни словечка… до срока.
- Я ее люблю… любил.
- Ну, так в тепле о любви и поговорим. Страсть люблю разговоры об абстрактных идеях, неопределенных ощущениях. Ты, в какой стороне возок свой оставил?
- У лавры… кажется.
- Тогда нам направо. Еще бы немного и совсем темно стало, по сугробам ты тут долго в темноте барахтался бы. Кстати, не желаешь взглянуть налево? Вон туда. Тоже вот… еще одна свежая могилка, памятника пока нет. Знаешь, чья?
- Мне теперь дела нет до других.
- Тебе очень любопытно будет узнать – Федора Михайловича.
- Достоевского?!
- Его самого. В один день с твоей супругой преставились… Осторожнее, не упади в могилу, это пока не твоя…
- Доброго здравия, Глеб Павлович! Давненько у нас не были.
- Здравствуй, Козьма. Отдельный кабинет и ужин на двоих.
- Извольте-с, с нашим почтением. Позвольте вашу шубу.
- Прошка, помойная харя, слыхал? Рысью, язви твою душу. Все лучшее тащи. Ужин Фатюнину в восьмой.
- Козьма Петрович, я слыхал, на двоих ужин-то?
- Ничего ты не слыхал. Услышишь, когда я скажу. И смотри у меня с чаевыми… не балуй, не попутай карман, в ветошку сотру.
- Как можно-с, Козьма Петрович! Уже лечу…
- Хм, мне показалось, что ты и впрямь начал меня принимать за нечто, на самом деле существующее? А между тем…
- Не философствуй и… не цитируй… это пошло.
- Как скажешь. Только я…
- Лучше скажи, это твоих рук дело?
- Это ты о чем?
- Это ты устраиваешь вокруг меня пустоту. Стоит только с кем-то мне…
[justify]- Так тут же оне и помирают? Какая жалость. Вот как перед Богом – и в уме моем такого не было. Тут силы помимо меня… со мной не советуются. Что ты будешь тут делать – интриги и у нас в ходу. Как водочка? Не разобрал пока? Так ты еще прими, за упокой Софьи Григорьевны. Душевная была женщина, ничего не скажешь. И ведь любила тебя, как кошка, все прощала. Всю твою холодность чуть ли не за гениальность почитала, сердешная. Любовь женская слепа… и, в конечном счете, нелепа. Так только - зов плоти, зов чрева, по большому счету… не более. Вы все, даже самые лучшие из вас, самые впечатлительные и чувствительные, бежите от любви. Дрожите от страха при первом же поцелуе, понимая, что это долго продлиться не может. Никогда уже не будет первого поцелуя, никогда не будет первой ночи. Дальше будет… проза, одним словом. Проза с двойными подбородками, дряблыми щеками и бедрами. И так до скончания века. Так что, очень везет тем, кто успел уйти из этого мира, не успев разочароваться в придуманных иллюзиях