Мелкие волны лениво лизали плоский песчаный берег. Обыкновенное серое небо обыкновенного прохладного петербургского лета повисло над Финским заливом. Рассматривая этот скромный пейзаж, Петр Григорьевич не испытывал ничего, кроме глухой тоски и раздражения. «Ну зачем, зачем я сюда приехал?» - в сотый раз спрашивал он себя, окидывая взглядом серый простор с черными пятнышками фортов и куда-то идущими рыбачьими челноками. Он вздохнул.
На горизонте обозначилась длинная черная полоска, потом под ней – другая, тоже черная, но совсем тонкая («Цесаревич»… В Петербург или оттуда…») На мгновение в памяти мелькнул прошлогодний круиз в Стокгольм – открытый салон на верхней палубе, накрахмаленные скатерти, услужливые официанты, белая ночь и вальс с Люси…
Петр Григорьевич вздохнул еще раз. Ему остро захотелось коньяку.
И тут он понял причину своей странной тоски. Роман! Да, да это проклятый роман! Дело, начавшись очень хорошо, вдруг встало. Это было удивительно (прежде всего для него самого), но Петр Григорьевич не ощущал необходимости продолжать. Конечно, он осознавал, что надо, надо, но…
Сначала он винил столичную суету («Не дает сосредоточиться! Мне нужна тишина, уединение, покой!»).
В поисках желанных тишины и покоя он перебрался сюда, на свою дачу. Но «скука загородных дач» не помогла. Не писалось.
Апатия дошла до такой степени, что его страшил сам вид чистого белого листа, этого безмерного пустого пространства, которое надо заполнить. Но чем?!
А время шло. Издатель интересовался, как идет работа. И аванс был уплачен… «Черт возьми, угораздило же меня! Издатель, дьявол, умеет уговаривать.»
Петр Григорьевич явственно увидел Илью Семеновича в его обширном кабинете за столом, заваленном бумагами и папками. Из полуоткрытых окон, скрытых плотными портьерами, доносился шум Невского.
В одной руке у Илья Семеновича дымилась папироса, а другой он перелистывал очередную рукопись. При этом он умудрялся беседовать с Петром Григорьевичем, одновременно отвечая на телефонные звонки.
- Милейший Петр Григорьевич, - с каким-то даже напором вещал издатель. – Наступает новое время. К литературе приобщаются широкие массы, которым нужен сюжет, а не рассуждения по поводу сюжета. Публика устала от всей этой толстоевщины, от самокопания и самолюбования своей больной психикой. Новым читателям нужен новый герой. Человек действия. Действие! Дайте мне действие, как у господина Верна и успех обеспечен!. Нам нужен наш, русский Верн!
Илья Семенович сделал многозначительную паузу.
- Так, почему бы вам, милейший Петр Григорьевич, не стать им? Новым Верном. Русским Верном.
И издатель как-то заговорщицки подмигнул ему….
«М-да, действие, действие… Русский Верн… Но где же, черт побери, возьму я это действие?!».
Пейзаж не вдохновлял. К тому же, небо начало темнеть. Надвигалась туча, явственно собирался дождь. Петр Григорьевич заторопился. Ему вовсе не хотелось промокнуть.
Чтобы попасть на свою дачу, надо было сначала дойти до станции, а уж от нее повернуть на свою улицу. Но как ни спешил Петр Григорьевич, туча оказалась быстрее. Дождь начался именно тогда, когда он поравнялся со станционным зданием. Делать было нечего. Чертыхнувшись, Петр Григорьевич укрылся на вокзале. Оказавшись там, он секунду-другую подумал и направился в буфет, где спросил коньяку и закуску.
Устроившись у окна, он стал глядеть на унылые лужи, испещренные расплывающимися каплями, серое небо и серые заборы. Иногда от платформы доносился резкий гудок паровоза.
На улице показался старик в длинном порыжелом пальто и бесформенной шляпе, бывшей когда-то «котелком». С трудом обходя лужи, он медленно куда-то брел, держа в руке пакет, перевязанный бечевкой.
Петр Григорьевич мельком глянул на него. «А вот и финал романа, - вдруг мелькнуло в голове. – Изобретатель чудо-машины. Слава и могущество. Радужные горизонты и сияющие перспективы. Но изобретение заслонило автора. Он исчез в его тени. О нем забыли. Никому не нужный он доживает свои дни в унизительной бедности…»
Какой-то шум привлек его внимание. Петр Григорьевич оглянулся.
Буфетчик, стоя в дверях, не пускал старика, которого он только что видел.
- Иди, иди. В кредит не торгую.
- Голубчик, Борис Петрович, ну завтра же все заплачу. Завтра деньги должны прийти.
- Будут деньги – пущу. А сейчас – прочь с глаз моих! Попрошайка! Нет для тебя водки!
Тут буфетчик вроде как-то даже замахнулся на старика, который растерянно начал оглядываться по сторонам. Вид у старика был пришибленный.
«В конце концов, не обеднею же я из-за двух стаканов…»
- Эй, любезный. Пропусти его. Я заплачу.
Буфетчик что-то буркнул, но отступил.
- Прошу, - Петр Григорьевич указал на стул. – Что изволите откушать, милостивый государь?
- Благодарю вас, сударь, - старик слегка поклонился. – Рад, что встретил человека, не мирящегося с грубыми нравами века нынешнего.
«Ого!» - Петр Григорьевич с интересом посмотрел на старика.
- Так что употребить желаете?
- Старик вздохнул и положил пакет на стол.
- «Смирновскую», злодейку. Понимаю, что нельзя. А вот слаб характером, не могу совладать с сей пагубной страстью…
«Я так и знал…» Петр Григорьевич разочарованно вздохнул. Все ясно, маленький чиновник, где-то чего-то поднахватался, может был вхож и к начальству, а потом выгнан за пьянство. М-да, сейчас придется выслушивать банальнейшие жалобы на судей неправедных да на судьбу несчастную. «Скука, какая же все это скука, Боже мой!». Но проклятая интеллигентность! Он не мог отказать человеку, которого он только что пригласил за столик.
Петр Григорьевич кивнул буфетчику. Тот, не спрашивая, принес графин, стаканы, немудреную закуску.
От предложенной водки Петр Григорьевич отказался.
- Благодарю вас, но я предпочту остаться при своем мнении.
- Как угодно-с, - в голосе старика явственно послышалась ирония. Он поднял свой стакан.
- Ну-с, за ваше здоровье, многоуважаемый Петр Григорьевич!
Стакан был выпит залпом, закуска же оставлена без внимания.
«Что? Что! Что?! Он меня знает? Откуда?»
Старик, довольный эффектом, широко улыбнулся.
- Имел удовольствие видеть и слушать вас на благотворительном вечере.
«Черт! А я-то… Как все просто».
- Тогда вы помнится замечательную речь сказали. О роли искусства в совершенствовании общества и смягчении нравов.
Петр Григорьевич машинально кивнул. Честно говоря, всех этих вечеров было уже столько, что они сливались в какой-то мутный и пестрый поток. Безусловно, он что-то говорил, но что именно и когда – он уже и не помнил.
Старик снова налил стакан.
- Вы правы. Наши нравы дики и грубы. Но что их такими делает? В чем причина?
Второй стакан был выпит так же залпом и так же без закуски.
- Труд. Тупая и тяжелая работа – тупые и тяжелые мысли. Стакан водки – вот предел мечтаний. Забыться. Хоть на мгновение. Не думать, превратиться в животное.
- Так ведь об этом постоянно твердят все наши общества трезвости.
- Общество трезвости? – с презрением переспросил старик. – Сообщество безответственных болтунов! Все, что они могут – охать и ахать над бесчувственным телом пьяного народа! Вся их болтовня не приносит никакой пользы, ибо сей словесный туман мешает действительным мерам!
- Позвольте, это каким же?
- Машины! – с неожиданным воодушевлением произнес старик. – Наука и техника освободят человечество от проклятия физического труда, сделают нашу жизнь лучше.
Вдруг старик пьяно покачнулся и хитро поглядел на Петра Григорьевича.
- А вы знаете, уважаемый писатель, что и ваш труд можно облегчить с помощью машин? Да-с, я уверен, что скоро написание романов будет поставлено на прочную промышленную основу. Труд писателя будет организован точно также как труд рабочего или инженера. Производство романов будет уподоблено… производству паровозов!
- Ну это вы бросьте, - Петр Григорьевич не выдержал. – Писательство есть вещь тонкая. Тут уж, знаете ли, если не пишется то не пишется.
Преувеличенно точными движениями пьяного человека старик развязал бечевку. В пакете оказался авиационный шлем.
- Это Серж, - медленно и торжественно произнес старик. – Если он у вас, то вы всегда будет все успевать. Все ваши романы будут написаны в срок, даже если вы ничего не знаете о предмете романа.
- Что?
[justify]-