продолжающуюся реальность, в которой я оказалась после смерти тёти.
Я помню свое состояние того периода. Я как бы жила сразу в двух мирах: советско-атеистическом, реальном и понятном, и в мире мистики, которая ярким днем проникала в этот реальным мир, корректируя его так, что он переставал быть атеистическим. Потому, что никак не объяснял ни совпадение гаданий, ни предсказания снов, ни пришедшие неизвестно откуда знания о судьбе окружающих меня людей. Чаще всего эти знания были печальные и обладание ими никак меня не радовало. И чем больше я входила в этот второй мир через какой-то невидимый портал, тем больше он затягивал в себя, повышая чувствительность восприятия окружающего мира. Причем, мне не нужно было камлять, вызывать, духов и бить в бубен. Я просто жила в состоянии транса. Я та, что жила в советской реальности не хотела доверять знаниям из портала. Но они сбывались и это вынуждало искать какое-то философское объяснение случившемуся, создавать собственную гипотезу, свою религию. Появлялась куча вопросов о запрограммированности судьбы, если ее, судьбу, можно почувствовать заранее. Причем, рассказать об этом можно было только маме и подруге. И я это прекрасно понимала, как понимала и то, что если часто бывать в портале, то можно загреметь в психушку.
Папе дали направление в больницу в кардиологию, а положили почему-то в терапию. И, несмотря на направление, в терапии в первую неделю ничего не исследовали, кроме крови и мочи. Ждали врача, который должен был выйти из отпуска. И что-то решить. И пришедший врач пытался его обследовать где угодно, но только ни в области сердца. Исследований было много, почему-то связанных с желудочно-кишечным трактом. От этих исследований отец стал чувствовать себя еще хуже. Когда мать попыталась поговорить о здоровье с заведующем отделения, тот ответил, как сноб:
-Что мне вам рассказывать? Что вы вообще можете понять? -
- Почему я не смогу понять? - сказала мама- Я кандидат биологических наук. –
После этого ответа, врач повернулся на 180 градусов и ушел от мамы.
После того, как исследовали кишечник с барием на рентгене, отцу стало совсем плохо. И он просил забрать его из больницы. Я об этом не знала, но возвращаясь домой с работы, почему-то подумала, что папа уже дома. Оказалась, что мама, приехав к нему в больницу и увидев его состояние, потребовала его сейчас же выписать. Заведующий отделением сказал, что нет еще полного исследования. На что мама ответила: «Разве вы не видите, что ему все хуже и хуже? Вы его здесь просто добьете». Получив бумаги, мама вызвала такси. Отец вошел в квартиру и сказал: «Здравствуй дом родной». Лег на кровать, а ночью его левую сторону парализовало.
Дома начали изучать документы из больницы и ужаснулись. Диагноз в документах поставили: рак прямой кишки. Вызвали на дом онколога, и она в проведенных исследованиях не нашла ни каких анализов, подтверждающих онкологию. Никакого отшипывания материала и биологического исследования, а в описании рентгеновских снимков никаких опухолей. Но чтобы снять диагноз, надо было проводить новые исследования, а парализованный человек их просто не потянул бы. Онколог сказала матери, что похоже заведующий отделением снял с себя ответственность этим диагнозом. После онколога вызвали кардиолога. Он тоже удивился отсутствую исследований сердца, кроме ЭКГ. И откровенно сказал, что сердце после трех инфарктов не тянет, от того и ноги темнеют, и даже если мы его, благодаря уходу выведем из парализации, то дни его все равно не будут долгими. Организм износился полностью. И этот правдивый разговор странно нас успокоил.
Я постоянно была вынуждена брать без содержания на работе, чтобы помочь маме. Тем более что у нее тоже были мерзкие диагнозы, но заниматься своим здоровьем ей было некогда.
Как бы то не было, но отца мы выходили и в конце мая он уже смог подняться и сесть у своего письменного стола, когда за окном цвела сирень и вся листва ярко зеленела. На обрывке листа бумаги он написал: «Я жив, весна и рядом моя Вера!» Вера- это имя мамы. Я эту маленькую бумажку положила в его архив. Сколько в ней надежды, признательности и любви!
Несмотря на прогноз и понимания конечности его жизни, он прожил вполне нормально все лето, даже сам ходил в магазин и беседовал, сидя на лавочке с соседом –фронтовиком. Хотя признавался, что многое из прошлого забыл напрочь. Но показал мне свои записи, что оставил для меня. Сказал: «Не будет меня, будешь читать, когда захочешь». Часть из них он успел напечатать на печатной машинке «Ундервуд».
Сентябрь отец тоже прожил нормально, а в октябре начались перепады погоды и скачки давления. И стали гаснуть силы. А потом ему приснился сон, что он отдал маме какие-то свои вещи черного цвета и вместе с ними, все, что его держало. Сам рассказал и попросил долго не носить траур. На свой день рождения 18 октября он десять минут просидел с нами у стола и пошел лечь. Правда сидя пошутил, что жить ему долго, так как в его роду долгожители и дед умер в девяносто шесть. Мы улыбались, но всё понимали. Через несколько дней был мой день рождения, он позвал меня и сказал, что вот он никакой и даже подарок мне сделать не может. Я сказала: «Ничего, потом сделаешь, как поправишься». Мы все играли в игру, что ничего страшного не грядет. Я не устраивала праздника, но торт, на всякий случай, испекла - любимый «наполеон». Вечером зашли в гости два парня, мои друзья, с цветами. Посмотрели на мои грустные глаза и стали рассказывать веселые истории про наших общих знакомых - туристов. Истории были реально очень смешные, что даже несмотря на грустное настроение, мы смеялись. После ухода друзей, подошла мама и спросила, о чем мы смеялись. Она попыталась пересказать веселую историю отцу, он тоже засмеялся и кровь пошла горлом. Все, началась агония и длилась несколько дней. Онколог выписала легкие наркотики (тогда это было проще) и умер отец во сне в четыре часа дня, заснул и во сне перестал дышать. Мама сидела рядом, держа за руку. Слез у нас не было. Вечером, когда он уже лежал на столе, мама начала обращаться к его портрету, со словами, свойственным нанятым плакальщицам. Это вызвало у меня некоторое раздражение, особенно, когда она начала говорить, что она тоже скоро умрет. Я тогда подумала, что она точно доживет до его возраста и даже проживет чуть больше, чем он, примерно на год. Почему я так подумала, я не знаю. Но все это сбылось точь-в-точь. Мама была младше отца на 10 лет.
Про портрет, с которым разговаривала мама, надо рассказать отдельно. Старший брат отца, профессиональный художник, один из учеников Александра Алексеевича Бучкури. Он и нарисовал, примерно за два года до смерти отца, его портрет. Портрет с абсолютно живыми глазами и лицом, выражение которого слегка меняется в зависимости от ракурса смотрящего. Причем, в каком бы месте комнаты зритель не находился, портрет смотрел всегда на зрителя. Глаза очень внимательные, иногда улыбаются, иногда грустно-серьезные. А когда отец был жив, портрет пугал похожестью и живостью.
Я не остановила мамины стенания, просто сказала: «Не надо, пожалуйста». Их остановил портрет. Когда мать обращалась к нему, он вдруг стал раскачиваться. Его никто не касался руками и он висел довольно высоко над секретером. И вдруг ни с того, ни с сего стал раскачиваться из стороны в сторону. И упал, а вместе с ним из стены вывалился толстый гвоздь, на котором тот висел. Гвоздь, который сидел намертво в стене, что я не могла его вытащить перед поклейкой обоев. И приходилось обои над ним прорезать. Тут же гвоздь вывалился, и мама перестала играть роль плакальщицы. Она банально испугалась.
Народу на похоронах было море. Пришли мои друзья, друзья брата, родители всегда всех хлебосольно принимали. Пришли коллеги отца с кафедры сопромата и большое число студентов разных лет, что мы были несколько удивлены таким людским потоком. На следующий день после похорон, я и мама с утра поехали на кладбище. И вернулись днем. Когда открывали дверь, в квартире звонил телефон. По телефону спросили об отце и пригласили нас за швейной машиной. Отец стоял в очереди за швейной машиной, в очереди для участников ВОВ, но мы были где- то в конце очереди, примерно тысяча двухсотые. То есть в ближайшее время нам никакая машинка не светила, но в нашу пользу сложился случай. Машинки привезли в магазин в конце месяца, надо было их срочно продать за два дня и тем закрыть план магазина. И из магазина стали срочно звонить всем, у кого есть телефоны. В ближайший месяц мы должны были сдать военные документы отца в военкомат, и никакая очередь среди участников ВОВ нам больше не светила. Мы помчались в магазин, дождались, пока нам собрали швейную машинку, проверили ее. И уже вечером мы дотащили ее вместе со столом на тележке до дома. Причем, когда шли, то разговаривали, что эта машинка – обещанный мне подарок отца. Тот самый, который он не смог подарить мне на день рождения, когда был жив, но подарил уже после своей смерти. Как ни странно, настроение было приподнятое, как будто- мы реально с ним еще раз пообщались. И это было тоже мистически, но как-то светло- мистически. В этот вечер, мама попросила меня больше не гадать. Зачем? Разве всегда хорошо знать, что будет? Может просто радоваться каждому дню, получать удовольствие от того, что есть сегодня. Потому, что конец у всех один, но главное не он, а путь, путь, по которому ты идешь на этой земле. И я дала слово маме, что больше не буду гадать никому. И не нарушила его. А мир прекрасен своими тайнами и знаем о нем мы мизер, создавая свои гипотезы, из которых потом вырастают религии. Но, по факту, мы ничего не знаем, даже возможности собственной психики. Но мир однозначно богаче, чем мы видим глазами.
