из своих закромов бутылку самогонки. Сама пригубила рюмочку, остальное распили Глеб с Борькой. Потом, уже при звездах, долго сидели на завалинке, курили самосад и рассуждали о строении Вселенной. Звезды согласно кивали в знак согласия… с Борькой, который клятвенно утверждал, что если он сможет, а он сможет, поступить в Московский университет, то уж непременно создаст нечто гениальное. Собственно, уже есть идеи – это Борька добавил, скромно потупившись - непременно изобретет такой летательный аппарат, который сможет в считанные секунды долететь до самой дальней звезды. Дальше… дальше он пробовал объяснить Глебу принцип и устройство этого аппарата, использующего энергию не в общем, принятом смысле слова, а на основании совершенно новых, правда, пока еще не открытых физических законов. Но он, Борис, непременно до них доберется, и уж тогда…
На все эти «умные рассуждения» Глеб, тихо улыбаясь, отвечал только неопределенным мычанием.
Спать легли в сарае, на сеновале, где за перегородкой шумно вздыхала корова Манька. Заснули поздно, когда восток начал светлеть и звезды уже не так вызывающе выпячивали свое превосходство, рожденное относительной вечностью и удаленностью.
«Что день грядущий нам готовит?». Еще давеча, с утра самого, было какое-то неясное предчувствие, что той спокойной обыденной жизни, которой уже отмерялось четыре года с хвостиком, скоро придет предел. Но не сегодня же. Глебу нравилась такая жизнь, нравилась эта работа. Четыре с лишним года назад он пришел в колхоз «Красный путь». Председатель колхоза Чебатарев Захар Максимович, бегло просмотрел его документы, разные справки, паспорт и, несмотря на преклонный возраст Глеба, взял его сторожем машинной станции. И не разу не пожалел о своем решении. Поселили Глеба в просторной хате Матрены в одной комнатке с ее внуком, трактористом Борькой.
Глеб внезапно проснулся от очень знакомого звука. Лязг затвора карабина. Он мгновенно открыл глаза, и весь превратился в слух. Одновременно глаза его непроизвольно стали следить за медленными передвижениями маленького солнечного зайчика, проникшего в сарай через дыру в крыше.
Приехавшие, оставили машину за околицей, и поэтому никто не слышал, как они подошли к дому Матрены. С минуту потоптались на крыльце. Несильно постучали, сначала в дверь, потом в окошко. Матрена не отзывалась, спала, вероятно.
Глеб дождался, когда солнечный зайчик доберется до стропилины, поднялся и вышел из сарая, по дороге ладонью погладив на прощание бок коровы. Манька, будто чего понимая, шумно вздохнула.
Везли в «телятнике», вагоне без окон. Вагон долго, иногда по двое-трое суток стоял, потом часа три двигался, потом снова стоял. Кроме Глеба в вагоне находилось еще человек сорок. Во время остановок, кого-то уводили, кого-то приводили. Самое страшное, что никаких разговоров не было, полное молчание. Если кто-нибудь пытался заговорить, то все его обращения наталкивались на стену мрачного отторжения.
Там, снаружи шла своим чередом жизнь, щебетали птицы, пели петухи, где-то играла гармонь, мимо проносились составы. Но здесь, в вагоне все было иначе. Казалось, время, а с ним и жизнь остановились. Каждый был погружен в самого себя, пытаясь понять, каким образом он, ни в чем не виновный гражданин, мог оказаться в этом вагоне. Жила, правда, надежда на то, что, в конце концов, этот кошмар закончится, выяснится, что человек попал в этот вагон по чьей-то ошибке, по недоразумению. И опять все вернется – свобода, работа, семья…
Все общение ограничивалось «бытовыми проблемами» - кормили два раза в день, приносили хлеб, ведро баланды, в мутной воде которой плавали перья капусты и ведро жидкой пшенной каши. На сорок человек семь аллюминевых мисок и ложек. Приходилось пользоваться посудой по очереди. Вместо отхожего места была просто выпиленная дыра в полу в углу вагона.
По некоторым признакам, Глеб все же понял, что везут в Москву. Это его немного успокоило и ободрило. В Москве жила дочь. И, хотя уже лет десять связь с дочерью стала условной, в виде редких открыток по праздникам, Глеб все же надеялся, что она непременно сможет его вытащить из этой переделки, у депутата Верховного совета, у зампреднаркома, должны были быть связи…
- Фамилия, имя, отчество. Год рождения.
Первый допрос после почти месячного пребывания в камере. Казалось, что о нем забыли, что теперь уж точно до конца своих дней ему придется смотреть на эти бетонные стены, мерить четыре шага от стены до стены. Когда Глеб окончательно потерял счет дням, времени суток, его повели на допрос.
Кабинет для допросов, точно так же как и камера, без окон, с единственной лампочкой за сеткой. Правда в кабинете стоит стол и два стула. Лейтенант НКВД совсем молодой, лет двадцати, с пушком над верхней губой. Чуть портит лицо еще багровый шрам от края губы до уха с правой стороны, да темные круги под глазами.
- Товарищ лейтенант…
- Тамбовский волк тебе товарищ.
Незлобный ответ, больше по привычке. Даже не поднимая глаз от бумаг, лежащих перед ним.
- Извините… гражданин лейтенант. Перед вами мои документы, в них все указано.
- Насрать мне на эти портянки. Отвечай, когда спрашивают.
- Фатюнин Глеб Павлович. 1852 года рождения. Нижегородская губерния.
- Род занятий?
- Да что же вы…
- Отвечать! – резко, почти фальцетом, взвизгнул вдруг лейтенант. Глеб принял это за признак слабости и решился на обострение ситуации.
- Сторож колхоза «Красный путь». Достаточно? И не кричите на меня. Вы мне во внуки годитесь. За восемьдесят шесть лет, на меня никто не кричал.
Лейтенант как-то ненатурально начал ругаться. Ругательства звучали неловко, почти по-детски и не прямо в лицо, а куда-то в стол.
- Ты мне, гад, не указывай. И в родственники не мылься. Я те покажу…
Глеб почувствовал неопытность следователя, вскочил с места и тоже заорал.
- Ничего ты мне не покажешь, сосунок. Звони полковнику Краснову. Он тебе популярно объяснит кто я такой. Еще извиняться придется.
- Сидеть! Сидеть… или ляжешь, падла. Ишь, чего захотел, перед контрой извиняться? Не дождешься. Посидишь немного и сознаешься во всем.
Чувствовалось, что самого лейтенанта коробит от собственных слов, словно они вылетали по инерции.
- Мне не в чем сознаваться. А заслуги у меня перед Советской властью…
- Заслугами дворянская контра недобитая прикрываешься? У меня не такие кололись. А Краснов… - лейтенант, вдруг перешел почти на шепот - Краснов твой месяц как расстрелян.
- За что!? Он же герой гражданской войны? Орденоносец. Он же у Ежова…
- Был герой, а стал башкой с дырой. Теперь тебе ясно, что запираться бесполезно? У меня материала на тебя, на пять расстрелов хватит.
- Я требую, чтобы меня принял нарком Ежов. Мне нужно лично ему кое-что сообщить. Конфиденциально. Так же прошу сообщить о моем задержании моей дочери Фроловой Софье Глебовне, депутату Верховного Совета и Заместителю председателя...
- Вон оно что. Значит, требуешь и просишь одновременно?
- Да. И как можно скорее. Кстати, вы, гражданин лейтенант не представились…
Лейтенант будто и не услышал последней фразы. Левой рукой задумчиво почесал свой шрам, а правой начал листать папку, лежащую перед ним. Через минуты три, не поднимая глаз от бумаг, пододвинул к Глебу пачку папирос. Глеб нерешительно вытянул из пачки папиросу и закурил.
Наконец лейтенант оторвался от чтения и откинулся на спинку стула.
- Значит так…
Потянулся через стол, вытряхнул из пачки перед Глебом пару папирос. Потом сам закурил и тут же закашлялся. Только теперь они встретились глазами. Молоденького лейтенанта поразил этот ясный и решительный взгляд, в котором не было и тени страха. Перед ним сидел старик лет, по бумагам почти девяноста лет, но на вид лет на двадцать моложе.
- Значит так. Я не должен сообщать вам этого… а вы этого не слышали. Вас все равно осудят по восемьдесят четвертой и дадут в лучшем случае десять лет без права переписки, что в вашем возрасте равносильно расстрелу. Вы сейчас подпишите свои показания, признаете все, что написано в этом протоколе допроса. Если хотите, можете прочитать, я нашел только один пункт, по которому вы признали свою вину полностью и раскаиваетесь.
- Я не давал никаких показаний.
- Это неважно. Вы подпишите, хотя бы для того, чтобы избежать допросов «с пристрастием». Вы понимаете, о чем я говорю? Я хочу вас оградить от боли, от сломанных ребер, отбитых внутренностей и прочих неприятностей. Взамен я обещаю вам попробовать доложить по начальству о вашем «требовании». И… я не знаю, стоит ли вам это сообщать… Когда вы последний раз видели вашу дочь?
- В тридцатом. У нее своя жизнь, семья, а я… я просто старый человек, которому совсем недолго осталось жить. Я никому не хочу стать обузой.
- Я понимаю. Хотя вы и выглядите гораздо моложе своих лет. Так, примерно на 75-77 лет. Вы переписывались? Вы вели переписку с дочерью?
- Если открытки по праздникам можно назвать перепиской…
- Еще вопрос. Как давно вы ушли из разведки? Каким образом, Краснов…
- Я никогда не работал в…
- Я понимаю, можете не говорить. «Никогда» - это тоже, примерно, в тридцатом. До этого почти все время за границей. Дворянин, работавший вначале на царскую, а потом на советскую разведку.
- Если такое и могло быть, то это должна быть совершенно секретная, закрытая информация. Откуда у вас?..
- Совершенно случайно, поверьте. И к делу не относится. И нигде фигурировать не будет. Я взял ваше дело, потому что… Мне было просто интересно своими глазами увидеть бывшего разведчика.
- Ну, и как? Вы, молодой человек, удовлетворены?
Лейтенант встал из-за стола и заходил по камере.
- Я повторяю, что не должен вам сообщать следующие сведения, но, учитывая вашу бывшую принадлежность к НКВД…
- Я никогда не работал в органах ВЧК, ОГПУ или НКВД. Никакого «моего дела» не существует и ваш допрос не более чем провокация. И я, гражданин лейтенант, еще раз требую встречи с Ежовым.
И тут лейтенант сказал такое, отчего у Глеба поплыло перед глазами, и он чуть не свалился со стула.
- Ваша дочь, Фролова Софья
