10.
25 октября 1904 г. Порт-Артур
На обеде у градоначальника Сахарова. Присутствуют до сорока человек. Не успевшие эвакуироваться деловые люди, интеллигенция. Общество сугубо мужское. Офицеров мало, в основном с легкими ранениями, остальные на позициях.
Сегодня затишье, с утра слышны только отдельные выстрелы береговой батареи. Японцы вяло отвечают. С балкона хорошо виден высокий столб черного дыма – догорают склады на восточной стороне.
Офицеры тихо и мрачно ругают генералов.
- Стессель - дурак, Фок - прохвост, а Жеребцов дурак и прохвост вместе. Куропаткин и того хуже - сорвать наступление при самых благоприятных условиях. Один Кондратенко еще чего-то стоит, но один чего он сможет. Теперь жди большей беды, силенок маловато осталось, а япошек еще подвалило.
У гражданских другие проблемы, как бы выжить и убраться отсюда как можно быстрее.
Глеб уединился с Тифонтаем – основным поставщиком армии в Квантуне.
- Спасибо вам Николай Иванович за содействие – успел-таки перевести в Токио свои капиталы. Правда, при переводе пощипали изрядно, но все равно, война войной, а денежки сохраннее держать подальше от окопов. Лучше у противника… а еще лучше и самому быть подальше.
Тифонтай сощурил свои и без того узкие глаза, костюм одернул. Видно было, непривычен ему европейский костюм.
- Нет в наших краях человека, который сумел бы вас обойти, Глеб Павлович. Разве что Василий Васильевич с вами может сравниться. Шутка ли сказать, построить город и порт стоимостью в двадцать миллионов рублей и составить себе на этом десятимиллионное состояние!
- Но, Николай Иванович, вы известны не меньше Сахарова, вас знают на всех биржах от Токио до Сингапура!
- Льстите мне, Глеб Павлович. Я всего лишь скромный и малоизвестный купец.
- Не прибедняйтесь, Николай Иванович. Кому половина Артура принадлежит? Вам. Смех смехом, а куда ни плюнешь, все в Тифонтая попадешь, так что лучше не плеваться.
Посмеялись оба, но Николай Иванович сразу же и зашептал.
- Глеб Павлович, я правильно вас понял, что вам и самому в Токио нужно?
- В Токио? Я этого не говорил, но вполне возможно. Проницательность ваша не знает предела.
- Так уж и проницательность. Еще неделю назад получил депешу. Адъютант самого наместника Алексеева доставил. Вот, оказывается, какие у вас покровители, а на вас глядя, этого не скажешь. Понимаю, что тайна и секретность, а потому молчу, молчу, молчу. И все эти дни думаю, как вас отсюда вытащить. Денежки многое, конечно, могут, но не все. Морем нельзя, штормит здорово, японцы на рейде. По железной дороге… сами понимаете. Остается… пешком через фронт. Есть один китаец, ходит через линию обороны, но это риск большой, японцы пристрелить могут, или свои.
- Выбирать не приходится. А я в долгу не останусь. Предлагаю вам позаботиться о здешних моих интересах.
- Сам хотел вам предложить. Но и цену услуги хочу выставить. Восемьдесят от дохода.
- Николай Иванович, помилуйте, это грабеж. Пожалуй, двадцать процентов еще куда ни шло.
- Неизвестно что здесь уже через месяц будет. Так что… семьдесят процентов…
- Власть что та, что эта – плати исправно и все будет хорошо. Уговорили – пятьдесят процентов. И по рукам.
- Единственно из уважения к вам. Понимаю же я, что не на прогулку вы собрались. Предлагаю пойти отметить нашу сделку. Скучно здесь, так мы ко мне. У меня припасы для дорогих гостей всегда в наличии. А чтобы не скучать… ждут нас с вами две смазливенькие китаяночки… девочки еще, грудки у них, скажу вам, что эти вот фарфоровые пиалы.
- Я и не знал, Николай Иванович, что вы до «сладенького-то»…
- Сколько еще той жизни осталось? Так пойдем?
- Пожалуй.
Глеб на секунду одну представил себе Полину. Чуть было не отказался от предложенной «затеи». Но тут же и успокоил себя – это ж всего-навсего китаянки. Так почему бы и нет.
Через три дня, когда уже начало темнеть, по узким, грязным улочкам, Глеб долго искал нужный дом, китайскую фанзу с дверью, состоящей из дырявой циновки, помеченной двумя крестами. Потом долго искал место, по которому можно было постучать. Циновка сама неожиданно откинулась и его пригласила зайти старуха китаянка. Вспомнив японский обычаи, он перед входом начал снимать туфли, но, встретив недоуменный взгляд, махнул рукой и прошел в темноту фанзы.
Из-за плошки с горящим маслом на него сверкнули глаза. Китаец, возраст которого в темноте сложно было угадать, упаковывал большую торбу из рогожи.
- Сдрастя, господина. Я сдал вас. Усе пора ититя. Деньга тавай.
Глеб вытащил из кармана заранее заготовленную «катеньку».
- Мне сказали, что этого хватит…
Деньги с быстротой фокусника куда-то исчезли.
- Хватита, господина, хватита. Пора итита. Посля буде низя – люна многа буде, свитла очена буде, ходита низя буде.
- Я готов вполне. Как вас хоть зовут?
- Мини? Мини зовута Ли.
- Просто Ли?
- Дзян-Ли.
- Пусть так.
- Пора итита.
Ли, наконец, взгромоздил свою торбу, по виду очень тяжелую, на спину, что-то быстро пролопотал старухе, выглянул в переулок. Потом махнул Глебу рукой и мелкими шажками чуть ли не побежал из фанзы в надвигающуюся ночь. Глеб только с небольшим вещмешком на плечах, едва поспевал за ним. До восхода луны нужно было успеть пройти через передовые позиции.
В полутора верстах от станции возвышались несколько сопок, изрезанных окопами и проволочными заграждениями. Вправо, в обход позиции, шла широкая дорога к обнесенному высокой каменной стеной китайскому городу Цзинджоу. Сзади, за железной дорогой, виднелся залив Хунуэза. Со стороны наших позиций изредка включали прожектора и тогда их острые лучи шарили вдоль линии обороны. Как только начиналась стрельба, прожектора ненадолго гасили.
Глеб слукавил Тифонтаю, когда тот намекнул ему про Токио. Пусть думает так. На самом деле, Глеба ждали в Петербурге, в котором он не был вот уже три года. Дела его пошли вкривь и вкось после того, как год назад при нелепых обстоятельствах утонул в Финском заливе Александр. Ходили слухи, что это было самоубийство, но Глеб не хотел верить и не верил в это. Без Александра все производства начали быстро хиреть, обрастать долгами, вдобавок среди рабочих начались волнения. Нужно было срочно что-то предпринимать. Ангел присоветовал - все движимое и недвижимое продавать и превращать в «презренный металл», а ему Глеб пока доверял больше, чем себе. Век двадцатый сулил России большие потрясения. Война с Японией, потеря флота, осада Порт-Артура была только первой ласточкой.
И вот теперь, наконец, он понадобился графу Витте в столице. Опять будет какое-нибудь щекотливое поручение, к которым Глеб уже привык. Если бы не было проводника, Глеб, наверное, отправился бы в дорогу и один, так ему хотелось попасть, пусть хоть ненадолго домой. К Анне, к Сонечке… к Полине.
На ходу Глеб нащупал рукой в кармане последнее письмо от Анны. Оно вызывало тревогу. Обычно, Анна никогда не жаловалась на здоровье. Даже когда врачи подозревали чахотку, но теперь между строк чувствовалось, что она сильно нездорова. Особенно эти строки: «…Я никогда не упрекала тебя за твои постоянные и продолжительные поездки, понимая, что ты мужчина и должен заниматься делом. Но, милый мой, Глебушка, я очень хочу тебя видеть, мы так мало бываем вместе. Я неважно себя чувствую и теперь как никогда прежде, боюсь, что больше тебя не увижу в этой жизни. Я умоляю тебя, найди возможность приехать. Я очень тебя люблю. Я готова тебя ждать, сколько хватит моих сил, но не бесконечно…».
И вот теперь Глебу казалось, что будь перед ним хоть вся японская армия, то и она будет бессильна удержать его.
Армия не удержала. Удержала бесконечная дорога через Манчжурию чуть не пешком, от Читы до Иркутска на перекладных, а потом еще три недели железной дороги через всю Сибирь и Урал. По нескольку дней вынужденного стояния на забытых богом полустанках. А на восток один за другим эшелоны с «пушечным мясом»…
Не успел. Опоздал почти на два дня.
***
9 января 1905 г. Петербург.
Пусто и холодно в огромном доме на Фонтанке. Зеркала занавешены черным – траур. Соня в пансионе, вся прислуга, со множеством извинений, ушли на какой-то митинг, стачку, или демонстрацию. Так толком и не понял, но отпустил. Кажется, против войны. Толку от этих манифестаций немного, но уже
