одно то, что и прислуга участвует в этом «действе», должно было бы вдохновлять всякого рода либералов, революционеров, да и просто прогрессивно мыслящих людей. И если бы не подавленное настроение, Глеб непременно увязался бы с ними. Но пока он никак не может придти в себя после похорон Анны, упрекая себя в том, что не успел проститься…
Зашел в спальную Анны и долго сидел, съежившись от холода в кресле. И только было подумал, что пора бы, (а может, сначала появился Ангел, а потом Глеб подумал, «что пора бы»), появился Ангел и устроился в кресле у окна, закинув нога на ногу. Вдобавок успел уже похозяйничать – в зубах сигара, между пальцами широкий бокал с коньяком. Все такой же молодой и свежий, будто только что из райских кущ. Появился и сразу же начал вещать.
- Не успел проститься? Как это благородно! Ну, вот… опять я что-то не так сказал? Что морщишься? Я как всегда некстати, мешаю тебе упиться собственным горем? Ну, извини, исключительно по вредности характера. Да и заглянул я к тебе для того, чтобы, так сказать, поддержать тебя в твоей скорби. Помолиться вместе с тобой за упокой, свечечку поставить. Сейчас допью бокал и там, в углу, возле киота свечку запалю.
- Ты не можешь на минуту замолчать? Каждый раз, внезапно появляясь, пытаешься меня заговорить. Хочу спросить…
- Да и в прошлый раз ты спрашивать хотел да и спрашивал, али забыл? Ну, так напомню я – тогда вопрос звучал, примерно, так: «Увижу ли я там Соню»? Теперь вопрос все тот же, не так ли? Только я не могу понять, нельзя ли яснее вопрос оформить? Кого ты хочешь встретить «там» – Софью или Анну?
- Ах, ты ж, Боже мой, а ты все тот же - ты ловишь меня на… несуразности вопроса. Я хочу… только теперь я хочу ответить сам. «Там», хочу я встретить всех… ты, понимаешь, всех, кого когда-либо любил в этой жизни. Читал я много, и если только в прочитанном есть хоть капля истины, то так оно и будет. И мне не надо задавать тебе вопроса, поскольку тебя это не касается.
- Я рад уже тому, что в этой… полемике, ты немного согрелся без коньяка, хотя спорно и это. Мой же вопрос иной: готов ты встретить любовь иную? Новую, как… я не знаю что?
- Пытаешься меня интриговать? Это, по меньшей мере, глупо – за сорок лет успел привыкнуть я к твоим…
- Ты глух. Ты слышишь у дверей звонок? Давно уже трезвонит, и некому открыть. И кто бы это мог быть, конечно, тебе не угадать. Придется самому сказать…
- Молчи! Я раньше догадался, что это…
- Правильно. Полина это. И она… теперь ей не шестнадцать, а двадцать с лишним лет. Давно уж не ребенок. И главное, все эти годы так преданно, так терпеливо...
И час настал! Завидую. Противиться не вздумай даже… хотя, учти, ты у нее не первый. Так иди же.
- Иду! Уже иду.
Этот бесконечный коридор почему-то расплывается и только входная дверь квадратом четким в конце чернеет. А Этот все на пятки наступает.
- Все, все, все! Исчезаю. Ну не люблю я этих проявлений… спеши, спеши, она звонит уже три минуты. Еще немного и уйдет. Дай, огляжу тебя, поправлю галстух.
- Отстань!
- Поправь, говорю, галстух. Не солидно – все-таки тебе за пятьдесят и в бороде седо. И только не показывай, что запыхался, спешил до колотья в груди… навстречу будущему счастью…
- Заткнись!
- Посыл не верен, так что не груби. Возьми свои слова обратно, или я…
- Исчезни.
- Вот это так по мне. Vers tes services le mien par le chemin. С моим почтеньем, исчезаю.
О, Господи, как запоров много. И почему я прежде этого не замечал?
Полина на пороге. За ней Фонтанка в пелене морозного солнечного дня.
- Полина! Я отпустил прислугу и сам теперь вот за дворецкого в прихожей…
- Я знаю, ты не ждал меня. Но я пришла…
- Здесь половина города перебывала. На похоронах тебя я не видал.
- Я не смогла. Я любила Анну… быть может, больше, чем тебя любила. Пока ты далеко был, она мне стала… более чем мать. Ты знаешь, я, бывало, спала здесь в кабинете на диване. Это, когда отец мой год назад… и Анна… она мне много рассказывала…
- Мне писала Анна. Да, что же мы стоим? Входи быстрей, не лето на дворе. Озябла?
- Немного. От чашки чая я не откажусь.
- Я не знаю даже, где в этом доме кухня.
- А где прислуга?
- Поголовно в социалисты записались. Теперь на митинге каком-то.
- На Литейном конные жандармы сейчас толпу нагайками секли. Ужасно это.
- Злее будут.
- Странно слышать от вас такое, Глеб Павлович.
- Когда-то в Ялте, летом, «на ты» мы были.
- Я помню все. И даже больше. Я осталась та же. С тех пор я будто не жила. И до минуты этой спала, будто. Я жила во сне, и все ждала, ждала…
- Не надо продолжать Полина. Мне больно.
- Я не буду тебя склонять к любви, не бойся, Глеб. Я только, как и прежде хочу твои рассказы слушать, пока ты снова не исчез. Когда-то ими ты меня околдовал. Быть может, теперь я не поверю им…
- Я действительно готовлюсь снова покинуть Петербург.
- Куда на этот раз?
- Америка. С Японией войну мы проиграли.
- Но она еще идет. И люди гибнут…
- О мире думать нужно, пока идет война и наоборот…
- Теперь я взрослая и мы могли бы…
- Нет. Я не могу, вот так вот, сразу… Еще свежа могила.
- Мой бедненький. Ведь ты же знаешь, как я умею ждать! Любя, как прежде.
- Лучше бы не знал. Все было б легче.
- Странно, странно, странно… опять ты уезжаешь. Скажи, хоть кем ты сам себя считаешь? Ты – коммерсант? Политик? Шпион, быть может? Или просто, лист сухой, что с ветки ветром сдернуло и вдаль несет по жизни? Пора, быть может, и к своему углу прибиться?
- Жизнь коротка… а жажда жизни гонит. Но, думаю, что скоро я «прибьюсь».
***
7 ноября 1942 г. Псков.
Дорога за ночь покрылась наледью и очень скользила под ногами. Да и теперь было очень ветрено, сыро, шел, не переставая холодный дождь пополам со снегом. Пришлось идти вдоль шоссе, чтобы вовремя успеть пройти контроль. Попасть в город оказалось гораздо проще, чем думалось. Рано утром, как только что закончился комендантский час, но еще только чуть рассветало, у контрольного пункта кроме телеги, груженной сеном, никого. Глеб свободно прошел мимо контрольного пункта, даже не показывая картонку «аусвайса». Поднырнул под шлагбаум, махнул рукавицей, солдату, лениво длинным железным прутом тыкавшего сено, и не торопясь, старческой походкой пошел по шоссе к центру города. Немецкие патрули не обращали на него внимания. Несколько полицаев с винтовками за плечами уже ближе к центру города подошли, проверили документы и попытались понюхать его овчинный полушубок. Но от них самих так разило сивухой, что они вряд ли смогли бы учуять запах партизанского костра. Слава богу, не обыскали, а то было бы худо…
Глеб очень быстро нашел нужный дом с колонами и высоким каменным крыльцом напротив церкви Николы от Торга и долго с паперти церкви, крестясь и кланяясь на кресты, наблюдал за домом. Глеб давно уже не верил в «случайности». Вот и теперь – по странному стечению обстоятельств или же преднамеренно, место для встречи было выбрано таким образом, чтобы этот дом Глебу был знаком. Еще бы, в самом начале века он бывал в этом доме с Анной и Сонечкой. Это был дом Анны, доставшийся ей по наследству и после ее смерти проданный Мещеряковым.
Странно не это. Возле дома стоит машина с сидящими в ней немцами, а на крыльце топчутся полицаи с немецкими автоматами. Но третье справа по фасаду окно наполовину заклеено листом зеленой бумаги. Все должно быть нормально.
Можно было послать в город кого-нибудь другого, но Центр дважды подтвердил, что на встрече должен быть «Гайдук». Еще проще было бы устроить встречу в лесу, на партизанской базе, но и здесь Центр настоял на встрече в городе и именно в этом доме. Риск невероятный, но делать нечего, приходится рисковать. На всякий случай незаметно достал из полы полушубка «лимонку», зажал в кулаке боек, чеку аккуратно вытащил. На кулак с взведенной гранатой надел рукавицу.
Когда подошел к дому, полицаи, почему-то, не обращая на него никакого внимания, вдруг спустились с крыльца и, разделившись попарно, ушли направо и налево по переулку.
Глеб нашел рукоятку звонка и
