вдруг выпрямился, сделал вдох человека, который решил взять жизнь в руки, и сказал:
— Так. На счёт три. Цифру два пропускаю. Вы поднимаете ногу, я — отпускаю поводок, собаки —…
— Раз, — сказал он.
— Два пропускаете, — сказала я.
— Три!
Я подняла ногу. Он отпустил поводок. Собаки, конечно, сделали всё, кроме ожидаемого.
В следующую секунду я падала на Славу, он не выдержал и повалился на тротуар, шляпа улетела, юбка эмигрировала на место, и во дворе воцарилась та тишина, которая бывает перед аплодисментами или скандалом. Я сидела верхом на Славе. Наши пёси радостно прыгали.
С детской площадки кто-то восторженно:
— Ещё раз, не успел снять!
Паша, уже исчезая с балкона:
— Я иду!
Кузьмич:
— Можешь не торопиться.
Петровна Кузьмичу:
— Ой, да не мешай ты, может всё наладилось.
Слава посмотрел на меня, на узел из поводков, на двор и вдруг… рассмеялся. Сначала неловко, а потом уже по-настоящему.
Я рассмеялась тоже, было уже одинаково: что плакать, что смеяться.
— Люда, — сказал он, вытирая глаза, — я, кажется, впервые в жизни так знакомлюсь.
— Я тоже, — ответила улыбаясь. — Обычно я с низу.
Хлопнула подъездная дверь. Паша вылетел во двор, в шортах, с выражением лица человека, который готов спасать честь семьи, но не очень понимает, с какой стороны она лежит.
Остановился, посмотрел на нас и медленно произнес:
— На минуту отлучился… а вы уже…
Петровна тут же:
— Паш, они запутались!
Семёновна снова перекрестилась:
— Господи, запьёт.
Паша кивнул, принимая реальность в упрощённой версии, и посмотрел на меня:
— Люд… а что на ужин?
