Либертен, или Древо смерти

Послушай, друг мой, какой чудный сон я видел этой ночью. В час, когда все предавались развлечениям, явилась мне Лаура, она говорила со мной и утешала: «Не плачь, забудь печаль. Ведь все имеет свой конец, и однажды ясным днем ты выйдешь из тюрьмы...»
Из письма узника № 6
 
 
5 марта 1792 года «Якобинская клика» освистала в «Комеди Итальен» пьесу «Соблазнитель» — безобидную пьеску в духе Старого режима, принадлежащую «перу одного из бывших». Бывшему участнику Семилетней войны, бывшему капитану кавалерии, бывшему королевскому генеральному наместнику в провинциях Брессе, Бюже, Вальроме и Жэ, бывшему владельцу замков Соман, Лакост, Мазан (о его любимом замке в прованской деревушке Лакост ныне слагали не менее мрачные легенды, чем о замке Тиффож 300 лет назад...); бывшему узнику Миоланской крепости, Венсена, Бастилии, Шарантона et cetera...
 
 
…На Нев-де-Матюрен жизнь текла тихо и незаметно.
По ночам он сочинял horror об испытаниях добродетельной и несчастной девицы Жюстины, а наутро относил листки с переписанным текстом издателю Жируару.
Жируар довольно потирал руки:
— Чертовски смело, месье Сад. Нас ждет успех, несомненный успех! Вы буквально сдираете с себя кожу, дабы явить человека во всей правде его природы. (Возблагодарим же революцию хотя бы за то, что она подарила свободу печати...)
На тонкие сухие губы ложилась чуть снисходительная усмешка. Поблекшие голубые глаза смотрели ясно и спокойно.
— Ну-ну, не стоит преувеличивать; я все же не господин Руссо. Со всей откровенностью я поведал лишь о дурном — и, не желая надевать шутовскую маску лицемерия, ни слова не проронил о себе. Что касается свободы, — боюсь, Жируар, вы преувеличиваете ее ценность. Это глоток воздуха для приговоренного, на шее которого палач через минуту затянет веревку... Да, не находите ли вы, что роман о моей скромнице уж слишком пространен, слишком дидактичен наизнанку (оправдание порока?). Не будет ли это утомительно для читателя?
— Нимало. Вот увидите, книга вызовет ажиотаж. К слову, не желаете прослушать небольшую заметку из «Journal de Paris»?
— Очередной грязный пасквиль от Ретифа? Бьюсь об заклад, бездарный писака боится, что я отниму у него лавры главного онаниста нации... Ну что ж, читайте, месье Жируар.
— Извольте: «Одно лишь имя этого отвратительного писателя исторгает трупное зловоние, убивающее добродетель и внушающее ужас. Самая порочная душа, самый испорченный ум, самое причудливое и непристойное воображение не могут изобрести ничего подобного, что столь оскорбляло бы разум, стыдливость и человечность...»
— Гм, узнаю стиль пасквилянта Вильтерка... Однако на этот раз он меня перехвалил. Моя скромная заслуга, дорогой друг, состоит лишь в том, что я высвободил силы, без которых нельзя двигаться вперед. Уверяю вас, они разлетятся по миру, точно могучие ветры из мешка Эола. Может статься, иные из моих читателей окажутся в положении пастухов, которых Икарий желал обучить виноделию, а те, опьянев, убили его, вообразив, что он их отравил... Однако ж: как иначе устремить общество к прекрасному, ежели время от времени не показывать ему всю глубину его настоящей мерзости?
— Совершенно верно, месье. И прав был великий Аруэ, когда утверждал, что не двадцать томов делают революцию, но книги в двадцать су. Так забудем же о добродетели; философы достаточно кадили этому идолу. Отныне первые места мы отдадим пороку.
 
...Усмехался, — полный, обрюзгший человек, около пятнадцати лет назад (подумать только!) наводивший ужас на всю страну «под тенью королевской лилии». Да уж, слава его ничуть не уступала черной славе барона де Ре...
И как злосчастный маршал навлёк на себя гнев герцога Бретани и короля, так он, маркиз, вызвал ярость подлых чудовищ, «халдейских магов», путающих осла и душу, тех самых, что преследовали Задига. Тартюфов, коими предводительствовала набожная мадам де Монтрей, матушка его преданнейшей супруги. 
Воистину набожность – болезнь души, и напрасно прилагать усилия излечить ее. Легче всего эта болезнь поражает души несчастных, ибо предстает утешительницей; пусть в утешение она предлагает одни химеры, но тем труднее вытравить ее из души.
Оскорбленная в лучших чувствах гордая Председательша, жаждавшая высшего правосудия, которое должно было свершиться уже здесь, на земле, при участии инспектора Мелеагра-Марэ организовала калидонскую охоту. Долгая и изматывающая погоня увенчалась успехом: Аталанта таки пронзила стрелой убегающего вепря... На долгие двенадцать лет приговорили задыхающегося раненого «зверя» сгорать в холодных застенках Венсена и Бастилии.
О, лучше бы ты, Алекто, вонзила в мое тело отравленный стилет!..
 
«То адский ветер, отдыха не зная,
Мчит сонмы душ среди окрестной мглы.
И мучит их, крутя и истязая...»
 
«...я бы настоятельно советовал госпоже Бриссо, не вдаваясь в подробности, отказать маркизу де Саду, если тот начнет требовать от нее девицу легкого поведения для забав в уединенном доме свиданий».
 
Очаровательные «маленькие домики», в которых исполняются мечты острова блаженных. О дивный потерянный рай, мир-будуар сладострастных утех! 
  Клавесинная музыка Жана Филиппа Рамо, «Анис де Флавиньи», композиции из редких цветов, усмешки, секретные мушки — свечи оплывают на кожу горячими лепестками, золотистыми поцелуями лилий...
 
(«Кто не жил до 1789 года, тот не знал всей сладости жизни», сокрушался на старости лет хромой дьявол, князь Беневентский, великий знаток природы человеческой.)
 
...В лавке Жансонне приобрел остро заточенные большие перья «Грифон», чернила и бумагу. Заглянул к Барбье. Среди печатного изобилия, щекотавшего самый чувствительный орган любого книжного гурмана — обоняние, ему приглянулись прекрасно изданные романы Мариво (который, как и прежде, «захватывал его душу и вызывал слезы») и нашумевшая «Исповедь» Руссо, Блаженного сего века (когда вышли первые книги, маркиз находился в Венсене; на многочисленные и смиренные просьбы позволить мадам де Сад переслать ему скандальную «историю души» автора «Эмиля...», проклятые церберы ответили отказом. Впрочем, и сама очаровательная супруга порой страдала не менее серьезными приступами глухоты в отношении его поручений...). Взял в руки небольшую книжицу, в которой витиевато и с избытком немецкого глубокомыслия излагались новейшие правила морали. Эта мораль, ее чисто формальная основа (он называл ее якобинской), не смягченная никаким чувством и даже исключающая его, забавляла своей двусмысленностью (и так подходила Дюрсе и герцогу Бланжи, героям его тюремного романа!): в истоке ее лежал неосознаваемый инстинкт тиранства, жажда репрессий, отсутствие взаимности. Долг и Рассудок — орудия ее, безличный приказ — ее сила. «Когда он говорит, это делается; когда он повелевает, это стоит крепко»...
 
Из донесения инспектора Марэ: «Вскоре мы снова услышим об ужасных поступках де Сада, который ныне старается уговорить девицу Ривьер из Оперы стать его любовницей, предлагая ей за это по двадцать пять луидоров в месяц. В свободные от спектаклей дни девица обязана будет проводить время с де Садом на вилле д'Арней. Девица, тем не менее, ответила отказом».
 
...Теперь на улицах ему улыбались амазонки и сирены революции, юные служительницы культа Разума с радостными розовыми лицами, с пустыми омутами глаз, в чепчиках, ослепительнее белизны весенних ландышей, в простых светлых платьях. Под платьем их ласкал коварный и льстивый ветер свободы...
В руках у них, словно у греческих ор, — венки из увядших пурпурно-красных ирисов, нежных роз, клематисов и лавра — символа победы.
 
Насельницы рая, обросшие растленной человечьей плотью… И взмахи их серафических крыльев подозрительно напоминали обжигающие языки адского пламени.
(Вот уж воистину Несчастная судьба Добродетели.)
 
Разве не рождены они для наших наслаждений, разве не должны услаждать нас, как нам будет угодно? У меня было много жён, – продолжал президент, – три или четыре дочери, из которых осталась, благодаренье Богу, лишь Аделаида...
 
Amor sui inordinatus — корень всей человеческой вины.
 
...В пятницу явился Скарамуш: тощий и кривой комиссар Жуэн Жюспель из полицейского департамента Парижа. Рядом — на выходной роли — маячило небритое, похожее на щетку сапожника, лицо Лорана, члена якобинской секции Пик.
Спокойно выслушав приказ и обвинение («чрезмерная  умеренность»), он бросил эффектную реплику:
— Я более всего уважаю законы и нам всем следует исполнять наши обязанности…
Констанс шумно разрыдалась — безыскусные слезы оросили щедро нарумяненные щеки опытной актрисы. Захныкал и малыш Шарль.
Комиссар досадливо поморщился.
— Гражданка, перестань лить слезы. Если гражданин литератор невиновен, его отпустят.
Убегающая за край сцены черная полицейская карета, черный, с кроваво-красным подтоном, потертый бархат занавеса — и длительный антракт.
 
1772, 3 сентября.
«Маркиз де Сад и его слуга Латур, вызванные в суд по обвинению в отравлении и содомии, на суд не явились и обвиняются заочно».
«... отрубить де Саду голову на эшафоте, а помянутого Латура повесить на виселице. Тела де Сада и Латура будут сожжены, а прах — развеян по ветру».
 
 
Однако вместо адских врат, волею насмешливых богов, распахнулись перед ним ворота Венсенского замка.
 
«Пифагорейская» приверженность к числам: продолжительность содержания в замке Венсен с 7 сентября 1778 года составила 1998 дней.
Продолжительность заключения в Бастилии — 1977 дней.
Продолжительность заключения в Шарантоне — 273 дня.
Продолжительность повторного заключения в Шарантоне — 4258 дней.
 
...Поместили его в бывшем монастыре дочерей Марии-Магдалины (ставшим республиканской тюрьмой Мадлонетт). Затем последовал перевод в монастырь кармелитов на улице Вожирар и, через несколько недель, — в тюремный лазарет Пикпюс, узники которого ежедневно умирали от дизентерии, скверной пищи и зараженной воды. На площади Свергнутого трона бесперебойно работала «национальная бритва»; кипела черная работа, умирала и разлагалась материя: вечерами во двор лазарета въезжали повозки, доверху заполненные телами казненных. Подземные рудокопы в красных колпаках каторжников раздевали трупы и с проклятиями сбрасывали