обнаженные тела в яму. Вокруг ямы пылали костры. Ветер и Саламандра раздували адское пламя. Совершалась магическая операция по получению вещества.
Задыхаясь от тяжкого зловония, он мог сказать о себе то же, что говорили о престарелом Данте суеверные веронцы, осеняя себя крестным знамением: «Вот человек, который побывал в аду».
(Во время Террора, путешествуя из одной тюрьмы в другую, он направлял в Комитет общественного спасения отчаянные мольбы о помощи, отрекаясь от всех принадлежащих ему титулов: «Меня обвиняют в том, что я из благородных: это ложь... Нескольким рабам старого режима понравилось прибавлять к моей фамилии титул». Подчеркивал свою связь с «дочерью портного», актрисой Констанс Канэ, проклинал эмигрировавших детей, перечислял свои выдающиеся заслуги перед революцией...)
Однако ж, занимая пост председателя секции Пик, гражданин Сад помог покинуть Париж коменданту Р., «находившемуся под следствием по обвинению в содействии бегству нескольких эмигрантов», а также внес в список невиновных лиц некогда ненавистную фамилию Монтрей.
Homo sum etc.
...Господин Кульмье, директор Шарантона, в соответствии с новой теорией о благотворном влиянии зрелищ на людей с душевными расстройствами, устроил на территории лечебницы настоящий театр с подмостками, кулисами, ложами, партером, который ежевечерне заполнялся оживленной парижской публикой.
...На репетициях — звонкие оплеухи, безудержный смех и горькие слезы потерявших разум марионеток, послушных воле демиурга сцены, нелепого тучного старика с холодными голубыми глазами, опирающегося на изящную инкрустированную трость, — охваченный внезапным приступом болезненного раздражения всегда был готов пустить ее в ход.
— Ваши спектакли, господин Кульмье, не соответствуют высоким моральным стандартам нашего заведения.
— Но, месье Руайе-Коллар, мы отдаем предпочтение классическому репертуару, в первую очередь — пьесам Мольера и Корнеля. «Тартюф, или Обманщик», «Гораций», «Сид». Приглашаются профессиональные артисты. Мы получаем письма с просьбами устроить посещения спектаклей от высокопоставленных шведских дворян, а также от фрейлин двора королевы Голландии…
— Строгость, дисциплина и умеренность — вот в чем нуждаются пациенты этой лечебницы, а не в романтических бреднях. Вы поступили опрометчиво, потакая безнравственным идеям такого опасного распутника, как Сад, чье присутствие, без сомнения, оказывает отрицательное влияние на больных. Господину писателю нужно подумать о спасении собственной души, а не о легкомысленных развлечениях. Особенно после этой его отвратительной выходки... ужасного памфлета, высмеивающего Бонапарта. Барон д'Орсек... гм. А его сожительство с мадам Канэ!.. Коротко говоря, я намерен просить министра полиции перевести беспокойного больного... Не нужно возражений, господин Кульмье! Они излишни, уверяю вас. Ваши тесные контакты с ним и та свобода, которую вы ему предоставляете, весьма подозрительны. Я считаю, что покойный доктор Гастальди делал слишком много допущений, касающихся быта и методов лечения в Шарантоне... Даю слово: скоро здесь все переменится.
...Его тайной усладой в этом гнездилище безумия и скорби стала прелестная крошка Мадлен, тринадцатилетняя дочь шарантонской прачки.
Нередко он приглашал девочку в свою скромную обитель. Серые стены больничной камеры под низкими сводами украшали портреты его родовитых предков (его существование отныне было сосредоточено лишь в его памяти; он жил теперь только прошлым, с равнодушием почти ко всему на свете): портрет отца, Жана-Батиста-Жозефа-Франсуа, графа де Сада, посланника при дворе кёльнского курфюрста (запомнился посланник, однако, не громкими дипломатическими успехами, — но недвусмысленным скандалом в темных аллеях Тюильри). С портрета глядел надменный офицер с полным красивым лицом, в коротком белоснежном парике и блестящей темно-вишневой кирасе. Матери — нежной и несчастной Мари-Элеонор де Майе-Брезе де Карман, графини де Сад, фрейлины принцессы де Конде. А также портрет милой подруги, Мари-Дороте де Руссэ, урожденной де Сен-Сатюрнен-лез-Апт — «Святой», «Милли», пообещавшей ему некогда встречу в лилейной долине Исфахана... Милли умерла, когда он находился в заключении; мадам де Сад не посчитала нужным сообщить ему о смерти своей преданной компаньонки... Портрет его любимого сына Луи-Мари, его первенца, погибшего в прошлом году от рук грабителей. Не хватало только портрета аббата Эбрейского, младшего брата его отца, преизрядного либертена и гротескного служителя церкви, словно бы шагнувшего со страниц «Декамерона», которому Вольтер посвятил следующие шутливо-дружеские строки, казавшиеся ему теперь недобро-мрачными:
Взгляни на идеального святошу!
Любить готов и ублажать,
И без трудов особых церкви ношу
С мирскою радостью мешать.
Разносторонне образованный аббат был известен как увлеченный биограф Петрарки и восторженный поклонник Лауры де Нов, покровительницы рода де Садов; эта любовь к семейным преданиям передалась и племяннику. В одном из тюремных писем вечный узник признавался, что бредит музой итальянского поэта. (Словно фея полуденного света являлась она ему во сне и в беззвучии танцевала по его фавновую флейту... И освобождались тогда от силков ноги его.)
В шкафу пылились рукописи, рисунки, проекты, чертежи, книги. Полка камина была заставлена крохотными фигурками людей и животных; маркиз с большим удовольствием дарил их девочке, ее бесхитростная, живая и чистая, радость смягчала его лицо и вызывала улыбку на устах. Ведь он обделен счастьем. Рассматривая миниатюрного нефритового крокодила с широко разинутой пастью с поблескивающими острыми клыками, Мадлен не замечала, как маркиз усаживал ее к себе на колени и, едва прикасаясь, гладил длинные огненно-рыжие волосы, голые руки, острые коленки, обтянутые белыми чулками. Глаза крокодила, выполненные из черного агата, мерцали в блеске свечей загадочно и влажно...
***
Мадлен рассказывала ему как сплавляют на огне между собою души, образуя из многих одну, и как некто вылил душу свою в песок, полюбив смертное существо так, словно оно не подлежало смерти.
***
...За несколько дней до смерти ему приснился Манфред — траурная тень среди разверстых огненных могил, — потомок проклятого рода Гогенштауфенов, сполна испивший горечь мук богооставленности.
«И все ж, кто в распре с церковью умрет,
Хотя в грехах успел бы повиниться...»
Очинив перо при тусклом свете ущербной луны, ласкаемый музыкой божественных терцин он вдохновенно написал:
«Разве добрый Господь, принесший себя в жертву ради нас, не страдал больше, чем я? — воскликнула маркиза. — Несчастье — это титул, дающий право на благоволение Его; через несчастья Христос стал достойным своего преславного Отца, через несчастья я стану достойной Его неиссякаемых щедрот. О, какое умиротворение вносит в душу святая религия!»
И в «блаженной тоске по огненной смерти» он ощутил нарастающую в груди сладостно-острую боль, а затем — небывалое расширение сердца; почти в наслаждении соскальзывая в сияющую пропасть тьмы, он услышал серебристый голосок.
Мадлен звала его «на ужин».
Тьма тихими волнами заплескалась у его ног, и он осторожно пошел по воде.
Из завещания узника королевской больницы Шарантон: «Я запрещаю, чтобы мое тело было под каким бы то ни было предлогом вскрыто. Я настойчиво желаю, чтобы оно хранилось сорок восемь часов в той комнате, где я умру, помещенное в деревянный гроб, который не должны забивать гвоздями ранее сорока восьми часов. В этот промежуток времени пусть пошлют к г. Ленорману, торговцу лесом в Версале, на бульваре Эгалитэ, и попросят его приехать самого вместе с телегой, взять мое тело и перевезти в лес моего имения Мальмэзон около Эпренова, где я хочу быть зарытым без всяких торжеств в первой просеке, которая находится направо в этом лесу, если идти от старого замка по большой аллее, разделяющей этот лес. Мою могилу в этой просеке выроет фермер Мальмэзона под наблюдением г. Ленормана, который не покинет моего тела до тех пор, пока оно не будет зарыто в этой могиле; он может взять с собой тех из моих родных и друзей, которые пожелают запросто выразить мне это последнее доказательство внимания. Когда могила будет зарыта, на ней должны быть посеяны желуди, так чтобы в конце концов эта просека, покрытая кустарниками, осталась такой же, какой она была, и следы моей могилы совершенно исчезли бы под общей поверхностью почвы. Я льщу себя надеждой также, что и имя мое изгладится из памяти людей».
2017-2026гг.
