Эпизод 4
Музыка
Прибыл Анисион в Тажбил – с зудящей с самого начала пути мыслью: «Опоздал! Не меньше, чем на три дня опоздал!» Стал заходить он в места общественные, прислушиваться к разговорам людей местных: не заговорит ли кто о трагедии недавней, о жительнице Тажбила убиенной. Нигде никто не заговорил. Воспряла надежда в молодце: «Ужели не пришёл Молим Аишу, женщину одинокую, убить?! Ужели не сложилось у него?! Или с ним самим что случилось?! Или не спешит он в Тажбил приехать, путешествовать ему нравится?!» Но тут жуткий образ Молима в сознании его возник – одновременно с мыслью колющей: «Одинокая ведь она… никто мог и не узнать о гибели её. Лежит в доме своём мёртвая…» Надобно найти ему дом Аиши!
Разворачивает Анисион перед жителем местным бумагу - на ней шесть слов написано: «Ищу Аишу, женщину одинокую. Помогите найти».
- И что ж за интерес у тебя к ней? – насторожившись, тот у него спрашивает. – Слышишь, чё говорю? Аль тебе на бумаге вопрос написать?
Анисион ответ заготовленный показывает:
- Опасность ей угрожает. Спасти от злодея её хочу.
- Ну, коли так… Только учти, я тебя запомнил. Ежели что… Но вижу, парень ты добрый…
И рассказал сельчанин, как дом Аиши выглядит, и дорогу к нему указал.
Приходит молодец к дому. Стучит в дверь – не отзывается никто. Во дворе хозяйку ищет – не находит. В огороде – тоже никого. Обходит дом, в окна заглядывать пытается, но окна высоко расположены… Стучится в них, ответом – тишина…
После того идёт к соседям. Сельчане, слова на бумаге написанные, прочтя, говорят:
- Нет её. Не живёт здесь больше. С мужиком богатым познакомилася, в жёны её позвал. Уехали.
«Как же так! – думает Анисион, - Значит ли это… хитёр Молим, не убил её сразу, с собою забрал, чтобы потом где-нибудь в дороге убить и спрятать!» Разворачивает он другой лист бумаги, на котором Молим изображён. Люди, взглянув на рисунок его и подумав, говорят:
- Не он. Тот мужик краше был. Точно не он. Да того мы знаем. Добрый малый, а ещё крепкий – троих одолеть может… и, меж прочим, охрана у него имеется.
Выдохнул молодец. «Удача-то какая, - думает, - маловероятно, что негодяй до неё доберётся». Но стоило ему так подумать, как жуткий образ Молима тут как тут: на сей раз на бумаге перед ним ожил. Взглядом страшным сверлит, мысли внушает тревожные...
Благодарит Анисион людей поклоном низким, но далеко не уходит. К другим соседям с теми же словами обращается. Они в ответ то же самое молвят, - правда, добавляют:
- Эх, и хорош собою! Из Вальховы странник тот! Слыхал о таком граде-то? Ну вот… туда, почитай, её и повёз! Слёзы счастья за неё наворачиваются… Уж сколько годов прожила одна-одинёшенька!
«Надо ж такому случиться! – думает молодец, услышанным потрясённый. – Из Вальховы путь проделал, чтобы узнать, что в Вальхову она уехала! И именно теперь уехала, когда жизнь её в опасности оказалась». И радость с грустью одновременно на сердце его ложатся. «Но счастье… - дальше думает он, - счастье, что есть на свете сила, которой не безразлична чья-то судьба людская. Всё ж хорошо, что сюда добрался – иначе как бы об этом узнал?»
Однако был неподалёку, а ежели точнее, то совсем рядом с домом Аиши, только в другой стороне, ещё один дом. Проходя мимо него, Анисион вдруг звуки необычные услыхал. Необычные, но вместе с тем и знакомые, словно бы из некой прежней жизни его.
Прислушивается – тишь кругом, только пичуга щебечет. «Неужто показалось?..» - спрашивает себя. И, когда уже решает, что показалось, в ответ ему: динь-трень! И следом: трень-динь! Сердце звуки колют - проникнуть в него хотят, наполнить чем-то, что позабыто. Заходит во двор того дома. Старика видит, которого прежде где-то… нет, не просто видел, а знает. Сидит старик на пеньке, гитару в руках держит: рассматривает её, как будто понять или вспомнить пытаясь, что за чудесная вещь перед ним. Присутствие своё Анисион пока не выдаёт: ждёт, что дальше будет. А дальше: динь-трень, трень-динь – и вновь тишина. Диньк-треньк – треньк-диньк – тишина… и пичуги щебет прерывистый… Задумывается старик, в небо глядит… Пока он в небо глядит, Анисион двор его разглядывает. Истуканы деревянные на глаза ему попадаются, - наверняка старик сам их вырезал. Бочка деревянная возле сарая стоит, горшки глиняные на штакетнике висят… за штакетником дуб растёт, а в тени дуба – лещина. Диньк-треньк – тишина – треньк-диньк – пичуги щебет… И вдруг заливается двор музыкой – и одновременно наполняется сердце молодца невероятным чем-то, окрыляющим, чем давно уж наполниться жаждало.
Вот почему слова, в нём утонувшие, до сей поры грузом неподъёмным на дне лежат: знал молодец о том, что иначе, нежели словами, выражать себя можно. Старик наконец вспомнил, что за вещь дивная перед ним и как с этой вещью обращаться: глаза закрыв, самозабвенно играет. Можно просто слушать, а можно… Срезает Анисион ветку орешника да пополам её ломает; горшки глиняные снимает с забора – рядом с бочкой ставит, бочку кладёт и садится на неё. На горшках да на бочке, как на барабанах, подыгрывать старику принимается.
Но вскоре умолкает гитара; и барабаны вынуждены умолкнуть вместе с ней. Глядит Джо на молодца: во взгляде его то ли любопытства больше, то ли удивления. Видел его где-то… нет, не просто видел, а знает.
- Друг, ты как оказался здесь? – спрашивает.
Всем, что на бумаге написал, отвечает ему Анисион и изображением Молима ответ дополняет.
После чего музыка – столь же внезапно, как прервалась –возобновляется. А молодец тому и рад - и уже не с осторожностью, как поначалу, а с чистым задором игру старика подхватывает.
Но повеял ветер, встрепенулись деревья притихшие, наступающая на село туча лиловая солнце занавесила, цвет дня изменив… Иначе в этом цвете выглядели лошадь буланая, в загородке стоящая, и крытая повозка рядом с ней. От перемены дня и от звуков мелодичных зашевелилась память – будто бы заколоченное окно в мир распахнулось…
Едут на этой самой телеге, запряжённой этой самой лошадью буланой, невесть откуда и куда путники, немотою памяти обезмолвленные. Как будто оттуда, где не ведающая себя тьма, едут – туда, где помнящий себя, но неведомый свет. И везут они из неизвестности груз, который камнем на известность ляжет. Привязалось к ним, волочится за ними проклятие, на той земле оставленное, что сперва кровью окропилась, а после выжжена была и забыта. Затем когда-то ехали, чтобы развеять его, проклятие это, а ныне возвращаются, чтобы все узнали о нём: о земле враждою выжженной да о людях друг другом поверженных…
Смолкает гитара, - всё или не всё рассказав. А барабаны играть продолжают - будто бы не остановилась ещё… едет телега, не завершился путь. Но вот смолкают и они. Глядит старик на молодца, как отец на сына, и говорит ему:
- Вчера вечером был здесь этот Кулакай. Я на время от села его отвадил. Дорогу на хутор ему указал, где тоже некогда женщина одинокая жила.
Открытием для Анисиона становится то, что Молим, которого старик Кулакаем назвал, только вчера в Тажбил прибыл: вовсе не три дня назад, о чём постоянно ум его зудил! Вот как всё оборачивается, - зачастую так, как не ждёшь! Вместе с тем значения большого словам старика не придаёт он: всё равно ведь уехала Аиша… на великое счастье, уехала! Однако смысл сказанного раскрывается, когда замечает молодец во дворе женщину молодую. Всё это время украдкой присутствовала она здесь, слушала их музыку.
- Я попросила соседей сказать, ежели кто спросит про меня, что я уехала. После того как Джо о том человеке мне рассказал… - отвечает изумлённому его взгляду гостья неожиданная.
А Анисион ей: «Я пришёл, чтобы спасти Вас», - заготовленные на этот случай слова на бумаге показывает.
 |
| Помогли сайту Праздники |
При цитировании ссылка на сайт обязательна. Exsodius 2008 - 2026
18+