Васька Нагой (глава из трилогии "Вехи" часть третья)

Васька Нагой

Конец зимобора. Комоед. Солнце уже по-весеннему пригревает. С крыш соломенных да железом крытых капает, под ногами снег талый вперемежку с навозом конским хлюпать начинает.
В торговых рядах на площади Красной с утра самого шумно, не протолкнуться от покупателей, да и просто зевак. Благо есть, на что и поглазеть. Скоморохи с медведем и козой, со свирелями да дудками, балаган да карусели, на любой вкус…
- А вот калачи, прямо из печи!
- Блины, блины, блины. Со сметаной, с маслом, с икоркой щучьей. Налетай, на кажно брюхо найдется!
- Сбитень, сбитень. Кружка - полушка, три кружки – копейка
- А кому платки заморские, всякого узору, всем молодкам будет впору.
- Люди добрые, держи малово! Калач скрал. Поможите споймать негодника! Ату его!.. Кто поймает, тому копейку.
Хохот, улюлюканье в ответ. Но нашлись и те, кому и копейка не в тягость, бросились в погоню. Да где там… попробуй поймать шустрого мальца в сильно поношенном зипуне, что в любую щель пролезет, под любым прилавком пронырнет. Того уж и след простыл. А калач? Да у офени от одного калача не убудет.
- Борька, держи его крепче. Ишь, кусаться вздумал.
Борька хоть на полголовы только выше пойманного беглеца, но заметно сильнее. Белобрыс, лицом ряб, нос курнос, по виду вельми задирист.
- Отпусти, вражина, а то велю тебе голову снести, будешь знать тода.
- Слышь, Лешка, он еще и угрожать вздумал. А если я сам себе велю штаны с тебя снять да хворостиной по голому заду, тогда как?
- Не надо меня хворостиной… отпусти!
- Кусаться не будешь, отпущу. А нет, сдадим как воришку, а мы за тебя копеечку получим. Вон, у Лешки седни только полушка в кармане, а у меня лишь вошь на аркане.
Алешка старше своих лет выглядит. Высок, черняв, глазами чуть раскос.
- Борька, да отпусти ты его, а то он со страха еще обделается
- Не надо меня сдавать… не буду кусаться.
- Ну, так и быть.
Алешка здесь верховодит, Борис ему в рот смотрит, хоть тот лишь на год его старше. А пойманный беглец еще совсем юнец, лет на вид восьми. Худой да бледный. Лицом по-девичьи чист, волос цвета соломы до плеч… Алешка допрос решил учинить.
- А поведай-ка тогда нам, пошто за тобой гнались? Что скрал, покажь. Мы тебя от порки спасли, поделишься, отпустим. Во, Борь, калач у него. Ты штоль голодный?
- Не для себя… я… это… для Васьки Нагого. Нужон он мне…
- Ну, раз для юродивого, это другое дело, это благое дело. Только накой он тебе?
- Оченно надо… хочу глянуть на него, хоть одним глазком… бают, чудеса творит…
- Ну, надо так надо. Только ты не в ту сторону побег. Нагой седни у Варвары на паперти. Да тебе в ту сторону лучше и не соваться, там не такие как мы добрые ребята, тумаков надавать могут, то их сторона
- Ни… все равно пойду…
- Ишь, храбрец нашелся…
На задках торговых рядов в одном из купеческих амбаров, между кадушек с мочеными яблоками, солеными огурцами, и прочей снедью давно уже облюбовали себе тайное убежище два подростка. Сюда же затащили, спасая от погони мальца в драном зипунишке, но в сапожках почти новеньких сафьяновой кожи. Шапку, правда, потерял, пока удирал с калачом.
- Ладно. Коль ты такой храбрый, придется помочь. Да и нам кулаки почесать в охотку. Так и быть, проводим тебя… Для начала давай знакомиться. Кто таков, кличут как, какого роду-племени?
- Сами-то кто такие? Может сами, лихие людишки, тода мне с вами не по пути…
- Борь, а он ершистый, хоть от горшка два вершка… может, возьмем его в свою дружину?
- Ладно, Леха, давай поначалу про себя, а то и взаправду решит – шайка разбойничья… Я вот Борис, сын Ивана Солтыкова по прозванию Бородок из Переславля. Воевода. Вырасту тоже стану воеводой.. Мне уже пятнадцать… будет летом, А он Алешка, сын Данилы Басманова, только отец его теперь в плену у литвинов. Он на год меня старше. А сам ты, я так думаю, не из простых… хоть и зипунишко у тебя старый, да вот сапожки не иначе как боярские. Тоже, небось, скрал?
- И ничего я не скрал… мои сапожки…
- И как тебя звать будем?
- Ванька я… отец с матерью померли… сирота.
- Борь, он кажись, на жалость бьет. А сам…
- Погодь, Борь… Ну, и где ты, Ивашка, серая сермяшка обитаешь?
- Там…
- В кремле штоль? У каких ворот?
- У… Кутафьей башни.
- Так и наш терем у Кутафьей… Сирота, говоришь, значит… А в людях у кого из бояр?
- У… у Шуйских…
- Рядом их двор. А годков тебе?...
- Девять…
- А не скажешь… поди плохо кормят, тощой больно.
Борис встрял в «допрос»:
- Объедками небось, что собаки жрать не станут…
- Борь, я чего помыслил… а давай под наше крыло его возьмем? Будет в нашей дружине третьим? Хочешь ворогов лупить? За Русь святую биться?
- Хочу…
- У нас и самострелы есть, и пищали будут. Вот в страдник будем ходить на Девичий луг, перепелов стрелять. Тебя с собой будем брать, стрелять научим…
- Да, а ты как оголодаешь, нас ищи, накормим вдоволь. Мы здесь часто сидим..
- Мне… мне Нагого надо увидеть…
- Ты теперь в нашей дружине и мы должны друг друга защищать. Мы тебя по задворкам проведем, тайные ходы знаем…

В церкви Святой Великомученицы Варвары только отслужили обедню и народ начал выходить с центральных ворот.



Кланяясь и мелко крестясь на купола, быстро расходились по своим житейским делам. На паперти громко ссорились нищие и калеки в лохмотьях из-за подаяния. Считали полушки, прятали их кто куда – кто за пазуху, кто для надежности за щекой во рту. Расползались кто куда, спеша занять место возле ближайших харчевен в надежде поживиться съестным…
На паперти справа от лестницы, спускающейся от центральных врат, на коленях упершись лбом в каменный фундамент, руки простирая по холодным стенам храма, стоял известный в Москве юродивый Васька прозванный Нагим, за то, что в любую погоду круглый год ходил голым, имея на чреслах своих лишь кусок рогожки. Был он больно худ, кости ходячие затянутые кожей, реденькие волосы на голове да бороде, но ясен ликом. Теперь же, негромко молился в стену, обливаясь при этом горючими слезами. Сквозь всхлипы было не понять слов молитвы, только что просил за что-то прощения у святой Варвары. Редкие прохожие, проходя мимо, только дивились на него да качали головами говоря – Чудит блаженный. У камней прощенья просит…
«Дружина» мальчишек уже подходила к храму, как позади раздалось - «Поберегись». Едва успели отскочить в сторону. Мимо пролетел возок запряженный гнедым жеребцом. У храма седок осадил коня, тот недовольно заржал, и стал. Не вылезая из возка, поднялся тучный купец в тулупе. Заломив на затылок шапку с куньим верхом, позвал громко:
-Эй, Васька, в стену еще не вмерз? А то иди сюда, у меня с собой зелено вино есть, чарку налью для сугрева..
Василий не стал оборачиваться к нему, только опустил плетьми руки и застыл.
- Василий, слышь ли, не хошь зелена вина, так я тебе лисью шубу пожалую. - Скинул с плеч тулуп. С под тулупа шубу лисью снял и кинул блаженному.
- Я сегодня добрый, пользуйся…
Василий обернулся, сел прямо в снег, в руку взял комок снега, отер им свое лицо и вдруг так громко и визгливо закричал, что жеребец седока вздрогнул всем туловом и удивленным глазом посмотрел на юродивого
- Что, купец, решил грехи свои замолить? Это передо мной-то?.. Быдто мне неведомо, что ты братца единородного по первому снегу в лесу зарезал, да в лесу бросил? Да на басурманина показал? Невинную душу басурманскую сгубил. Как снег растает, водой станет, все вскроется и будет тебе от воды той кончина злая, так и знай - и добавил уже совсем тихо - Шубу свою забери, кровушкой людскою полита… много на ей грехов, мне не снесть. Уходи, молиться за лисью шубу буду…
-