Весь мир - театр 5 глава

Александр. Та девушка, что с краю, это… единственная дочь Марка Яковлевича. Учится в Москве, с ними не живет, приезжает редко. Так вот я и думаю...
- Так сколько же лет Ирине Борисовне?
- Возле сорока трех-четырех… вот так. Соответственно, дочери двадцать один.
- Муж двоюродной сестры… свояк или как там… он кем и где?
- Александр Сергеевич Еремин. Один из первых кооператоров, еще в начале перестройки появился, цеховик. Ну, теперь-то у него, офсетная фабрика, цех стиральных порошков на химкомбинате, еще что, я не знаю… много. На похороны лично мне в руки выдал пять тысяч долларов, без расписки. Но я провел всю сумму, как полагается. Полный отчет по затратам, если потребуется, у меня завтра будет на столе…
- Спасибо вам, Геннадий Петрович.
- Так, похоже, пора заканчивать панихиду и ехать на кладбище. Ваше место в служебной «Волге» театра.
- Я, пожалуй, лучше с артистами в автобусе поеду.
- Понимаю… может так и надо. Да, Ирина Борисовна пригласила вас после кладбища к ней на квартиру. Помянуть Марка Яковлевича.
- Вас пригласила?
- Меня, нет. Не удостоился. Да я бы отказался и сам. Мы уж здесь сами, в театре помянем.
- Тогда и я с вами.
- Павел Михайлович… конечно, дело ваше, но на вашем месте… извините, зарапортовался…
- Я подумаю.
- Подумайте, подумайте… – и зашептал вдруг. – Я догадываюсь, кто записку подкинул… ах, да-да, я помню, помню… потом, конечно, все потом.
Еще один интриган нашелся.

Я напрасно сел в автобус с артистами. Как только я вошел, разговоры все смолкли и вокруг меня, сам собой образовался вакуум. Причем не только физический – спереди, сзади и сбоку свободные места, хотя на последних сиденьях явно было тесно. За всю дорогу до кладбища, только совсем молоденькая актриска - «снегурочка», Женечка Круглова робко, по-ученически, спросила.
- Павел Михайлович, вы уже смотрели мой листочек, я сдала на вахту, как вы просили?
- Нет, Женечка, не успел пока. Ночью посмотрю. Спасибо.
- Не за что. Вы же просили, вот я и…
- Все равно спасибо. Ты сколько лет уже «Снегурочек» играешь?
- Со школы еще, а откуда вы?..
- Глаза имею.
И все. Стена отчуждения между мной и труппой. Конечно же, я был для них чужаком, я не был из их стаи – бандерлоги не приняли меня... пока принюхиваются. Я по своей глупости надеялся, что смерть Марка, наоборот, даст возможность каким-то образом собрать коллектив, не подчиняя силой и властью, но на волне общего несчастья, добиться единодушия… или хотя бы сочувствия. Но это было их горе. И только их. И они тщательно лелеяли его, отгораживаясь от меня плотной стеной. Может быть, я преувеличиваю, но мне так казалось. Еще я догадывался, что между ними тоже нет единодушия, тоже «каждый сам за себя», и в этой новой ситуации, идет меж ними молчаливая война за место под светилом. Так и хотелось сказать - «господа, мест под солнцем хватит всем, но у каждого ли из вас есть средство от солнечных ожогов? Жаль, что вы не понимаете того, что на сегодня я для вас это самое средство». Глупо конечно бы прозвучало… «самоуверенный щенок» и «Акелла промахнулся» - вот что бы они подумали и больше ничего…
Одним словом, всю дорогу, я в таком же духе «разговаривал» с ними. Может быть, каждый из них тоже что-то «говорил» мне, но мы еще не научились слышать друг друга. Наверное, рано еще. И пока у меня есть в душе бездоказательные подозрения, что кто-то здесь, в этом автобусе сидящий, если не сам, то каким-то образом способствовал гибели Штрайна… лучше помолчать.

Подъезжая к кладбищу, заметил машину Василия. И пока все выгружались, снимали с машины гроб, разбирали венки, составляли процессию, я подсел к нему.
- Привет, Чапай. Не раскисай, ты же мужик – все мы там будем.
- Привет. Я не раскисаю. Подруга приехала, успел поссориться. Баллистики странный вывод сделали, и вообще… хреново на душе.
- Мы вроде бы вчера не перебрали.
- Да все едино, хрен редьки не слаще.
- Зато длиннее. А с подругой… здесь тебе я не советчик. Как поссорились, так и помиритесь… ночка темная, страстная все выровняет. Дальше еще круче пойдет.
- Да я с ней пока не…
- Надо же? Извини, друг, промашку допустил. И чего ждешь?
- Пока не получается.
- Нет контакта? Бывает и такое. Не унывай, первая ночь всегда только одна бывает, дальше одни повторы. Так что можно и не спешить. Не будем на кладбище ударяться в такие материи. Так что там баллистики твои?
- Заключение. Стреляли не из винта, а из ствола с глушаком с 2-2,5 метров. А это означает, что все-таки сначала ударили, а потом сделали контрольный выстрел. Но гильзы нет. Такие вот дела. Да, вот еще. Поэтажка театра, я копию снял в БТИ. Держи.
- Давай, посмотрю на месте. Значит, думаешь, все-таки, в кабинете ждали?
- Выходит так. Только как потом незамеченными ушли… или ушел? Если все-таки, был один? В фойе недалеко, рядом с кабинетом Лавров болтался. Может быть, его рук дело?
- Кишка тонка. Это не он.
- Будем искать.
- Все. Пошли прощаться.
- Извини, Михалыч, не пойду.
- Что так?
- Понимаешь… здесь она.
- Кто?
- Подруга моя. У нее горе, а я тут со своими…
- У всех горе. Надо идти – нехорошо.
- У нее, особое – она дочь.
- Чья?
- Марка Яковлевича дочь.
- Ни… т-а-к… связал теперь. Вспоминаю, что-то он такое говорил… ты у него что, благословения просил? Ё-мое... Иваныч, надо идти все же. Потом будешь жалеть всю жизнь, что не простился…
- Я лучше в церкви панихиду закажу. И сам постою.
- Вот новости еще… с тобой скучно не бывает, чем дальше, тем... Ладно, сиди, пошел я. Подождешь?
- Дождусь.
Я уже вышел из машины, когда вдруг вспомнил, что забыл рассказать «Чапаю» про «клюшку». Хотел, было вернуться, но тут же и передумал. Орудие убийства, как улика, пока не известен хотя бы один подозреваемый, ничего не даст следствию. Для них она пока бесполезная штука, а мне может пригодиться. По крайней мере, попробую сам разобраться в этой «мистике».
Когда я, двигаясь навстречу звукам похоронного марша, нашел могилу, гроб уже успели опустить. Родственники стояли отдельной группой. Дочь Марка Яковлевича стояла отдельно по другую сторону от могилы. Присутствующие брали по горсти земли и, бросая на гроб, отходили в сторону. Я, кажется, одновременно с дочерью Марка нагнулся и взял комок сыроватой глины. И бросили мы тоже одновременно. И в то же самое мгновенье, я, наконец, увидел ее в лицо. Сказать, что я «остолбенел», означало бы вообще ничего не сказать – я… слов не подберу, да черт с ними - это была Валентина! Вот как не верить после этого романам, в которых такие встречи на каждой странице?
Я понял, почему не узнал ее в театре. Мало того, что видел только ее согбенную фигуру, но и «ёжик» ее теперь был черный. Из «солнечного» в «траур» успела перекраситься.
Она тоже увидела меня. Со стороны, должно быть, выглядела странной эта возникшая «немая сцена». Неизвестно, сколько секунд она смотрела на меня со странным удивлением. А у меня в голове лихорадочно пронеслось, что тогда в вагоне я говорил ей, что еду в Никольск, работать в театре… точно помню… она тогда уже знала…
Валентина перевела взгляд куда-то мне за спину, и как-то странно дернув подбородком, по всей вероятности, за сегодняшний день впервые, заплакала, уткнувшись в носовой платок.
Я оглянулся. В полушаге от меня стоял растерянный Василий и во все глаза смотрел на Валентину. Не выдержал, все же пришел. Я взял его за локоть.
- Давай, Иваныч, заканчивай дело и пошли. Больше нам здесь делать нечего.
Обратно в машине мы ехали втроем. Молчали всю дорогу.
Уже у подъезда дома, Валентина, открывая дверцу, сказала
- Спасибо, Вася. Паша, я знаю, что мать пригласила тебя зайти к нам…