Arial, Verdana, Tahoma]И нет тебя. Рука пуста. И все ж[/i]
Глазами не перестаю я видеть
Тебя, хотя не ощутил рукой.
Так, стало быть, ты - бред, кинжал сознанья
И воспаленным мозгом порожден?
Но нет, вот ты, ничем не отличимый,
От вынутого мною из ножон...
«Что он делает?! Что они все так... так еще рано, рано, рано...» - с этой мыслью, я покинул свой режиссерский столик, и «слушая спиной» происходящее на сцене, пошел по проходу в конец зала. Пробрался в бельэтаж и сел в последнем ряду.
...Но я грожу, а обреченный жив,
И речи охлаждают мой порыв.
Звон колокола.
Пора! Сигнал мне колоколом подан.
Дункан, не слушай: по тебе звонят
И в рай препровождают или в ад...
«Борька, паразит, добился-таки звука надтреснутого колокола. Теперь... все можно. Давай крик совы и... да, да, да... и только так... под сурдинку «поплыл» над текстом...».
В полутемном зале на последний прогон, набралось зрителей, человек двадцать или около. Там, справа, Надежда. К ней пристроился Владимир Васильевич. Перед ними и влево Галина и директор Александр Сергеевич. В середине второго ряда, положив голову на спинку первого ряда, сидит Светлана. Слева же в конце партера несколько пришедших родственников артистов, «службы» театра. С большой неохотой разрешил...
...Один воскликнул: «Господи помилуй!»,
Другой: «Аминь!» - как будто увидав,
Как прячусь я во тьме, и оградившись
Молитвой от соседа палача.
А я, услышав: «Господи помилуй», -
За ними вслед не мог сказать: «Аминь».
«Господи, Колька, верю я тебе, сукину сыну. Как зритель верю. Только не гони так лошадей... Я теперь, кажется, понял откуда твой «бзик» тогдашний - нужно было тогда себя «взвинтить», совесть-сука замучила... тоже... мудрило. Я сам бы так не смог. Что делает, подлец!! Утром сегодня еще, врал, как... сивый мерин! Нет, все, смотрю, как есть и будь, что будет...».
Утром проснулся, оглохший от тишины. За окном все серо и размыто туманом с мелким дождем. Окно, запотевшее с редкими полосами лениво скатывающихся капель. Тоска, одним словом, и настроение ни к черту, такое же серое. Сейчас бы забиться под одеяло с головой, надышать собственного тепла, и спать целый день.
Впервые опоздал на репетицию на целых десять минут. У всех состояние тоже полусонное. Надежда откровенно громко зевает в последнем ряду. Хотелось послать ее домой, объяснив, что «ловить» сегодня нечего будет. Тоска зеленая, одним словом.
Кое-как начали прогон, также кое-как закончили. Медленно, вяло, запинаясь и едва волоча ноги. Было желание отменить второй прогон, было. Но... что-то мне подсказывало, что этого не следует делать. Завтра генеральная репетиция и все, отступать некуда - в пятницу премьера. Единственно, что я позволил, так перенес время второго прогона на четыре часа позднее. Была такая мысль, что привычные, для спектакля 19.00, что-то смогут изменить. Нужен был перерыв между прогонами. Смутная надежда была, что погода переменится к лучшему.
Не улучшилась. Не переменилась. Город на целый день накрыло промозглым серым туманом. Осень делала свое дело, с каким-то неистовством отвоевывая свое время. Не хотелось даже высовывать нос на улицу, хотя в театре тоже было все серо, тоскливо и сыро. В перерыве все же пришлось выйти. Ходил в мэрию обедать один. Надежда ушла до вечера домой.
В сквере, под ногами скользили ржавые опавшие листья. Всю дорогу туда и обратно у меня в голове скреблась занозой дурацкая фраза – «Листья клена падают с ясеня...», продолжения которой, как я ни старался, не мог вспомнить. Впрочем, я и не очень-то старался, просто бубнил под нос эту строчку, поеживаясь от сырости, проникающей под ветровку.
В мэрии встретил Богатову. Галина напросилась на прогон, объясняя, что вполне возможно не сможет попасть на премьеру. Скрепя сердцем разрешил с одним лишь условием, после окончания прогона никаких замечаний в адрес спектакля...
Кто же знал? Кто мог предполагать, что что-то в планах Всевышнего изменится? Что все, над чем «лопатились» больше месяца, ненужной шелухой вдруг стряхнулось, и обнажился сам плод, настоящее чудо природы...
Войдите
В ту дверь, и вас Горгона ослепит.
Не спрашивайте. Сами поглядите
И будете не в силах говорить.
Звоните в колокол! Измена! Встаньте!
Убийство! Банко! Дональбайн! Малькольм!
Стряхните сон с себя, подобье смерти,
Чтоб смерти подлинной взглянуть в лицо!
Малькольм и Банко! Встаньте, встаньте, встаньте,
Как души из могил на Страшный суд!
Вот ужас!..
«Света здесь многовато… Костя… нет, все же убрал четыре «столба» и дал синий «прострел». Молодец. А это еще что? Откуда здесь «басовый ревер»? Черт, черт, черт… Борис… здорово… еще немного и «наложи хвост» на текст. О, Боже! Меня кондрашка хватит – что они творят! Мы так не договаривались, рано так «тратиться». Вас же на премьеру не хватит, паразиты, поэкономней! Впрочем, я уже вам не судья… теперь я только зритель».
...Но этого не может быть! Я рад.
Нельзя нанять деревья, как солдат.
Нельзя стволам скомандовать: вперед.
Пророчество мне духу придает.
Цари, Макбет, покамест не полез
На Дуисинанский холм Бирнамский лес.
Всю жизнь неси уверенно венец
В надежде на естественный конец.
Еще одно, прошу, ответьте мне:
Род Банко будет ли царить в стране?..
Давно, в детстве еще, я ходил в кино. Любил фильмы про войну. Я застал тот переломный момент конца восьмидесятых, когда еще было на экране старое советское кино. Да и сам я был пионером, веривший в «светлое будущее, завоеванное кровью моих предков»...
Я не собираюсь теперь заниматься воспоминаниями – не время и не место. С тех пор много что изменилось вокруг и во мне самом. Главное, что осталось во мне от тех походов в кино – это мучительное, до боли в животе, нежелание, чтобы фильм заканчивался. Потрясением с отрицательным знаком был для меня, момент, когда в зале зажигался свет, зритель вставал, и начинал выходить из зала. Почти всегда я выходил последним... часто зареванным.
Я давно смотрю на происходящее, на экране или на сцене профессионально. Я давно забыл, что значит быть просто зрителем. Я знаю, как это делается, как создается «магия кино и театра». Я сам это делаю – это моя профессия...
С профессией я утратил что-то очень важное...
...Ах ты, проклятое пятно! Ну, когда же ты
сойдешь? Раз, два... Ну что же ты? Пора за работу. Ада испу-
гался? Фу, фу, солдат, а какой трус! Кого бояться? После того
как это будет сделано, кто осмелится нас спрашивать? Но кто
бы мог думать, что в старике окажется столько крови!
У тана файфского была жена. Где она теперь?
Что это, неужели больше никогда я не отмою этих рук
дочиста?
Довольно, довольно, милый мой! Ты все погубишь
этим вздрагиваньем...
Вымой руки. Надень ночное платье.
Почему ты такой бледный?
Повторяю тебе, Банко похоронили.
Он не может выйти из могилы.
В постель, в постель. Слышишь, стучат
в ворота. Идём, идём, идём. Дай мне руку.
[i]Сделанного не
Фружа - это цирк