имеется. И «часового» из рабочих сцены приставил к механизмам. Теперь перед каждым спектаклем самолично буду проверять надежность. Нет, надо же такому случиться!? Кому-то нужно было сорвать премьеру с исходом... боюсь сказать смертельным.
- Владимир Васильевич, что вас так рано в театр принесло?
- Сон проклятый ночью снился. Так чепуха, но крови много. Ну, я жене за завтраком... она по этой части слабость имеет. Так она сбледнула и говорит – «сегодня быть беде». Вот я и... кто бы мог подумать.
- Так... Владимир Васильевич, сейчас вам телефончик один дам... позвоните срочно, но не из театра. Майора Карандашева спросите... или капитана Строева и расскажите все, как есть. А сами пока молчок. Хотя, нет... не так сделаем. Я сам им позвоню. Мне все равно нужно в мэрию сходить. Оттуда и позвоню.
- Так я пойду?
- А за пиво еще раз спасибо. После премьеры «алаверды» покрепче что-нибудь найдем.
- Не сомневаюсь, как молодежь гутарит - «по полной оторвемся».
- Надеюсь.
- До вечера.
- Мы днем не раз пересечемся.
- Павел Михайлович... просьба одна будет.
- Давайте.
- Не знаю, как вы, но мы Марка Яковлевича, когда он постановщиком... был... за кулисы во время премьеры категорически не пускали. Там своего волнения хватает.
- Не беспокойтесь, Владимир Васильевич. Меня там не будет. Перед спектаклем пару слов артистам и... все, меня нет. И даже смотреть не буду.
- Ну, и правильно. Не барское это дело...
- Не в этом дело. Я все же, тоже артист. Так что мое место в буфете.
- Может быть, составлю компанию.
Он ушел, а со мной стали твориться странные вещи. В детстве, насколько я знаю, меня не роняли. Сам я серьезных повреждений головы не имел... если не считать небольшой контузии. Словом, на здоровье до сих пор не жаловался. Тогда, в поезде, от жары могла «крыша отъехать». Но теперь-то... точно, допился.
Последнее, что я успел сознанием отметить, это был будильник, на котором стояли цифры 10.59. Неожиданно в глазах потемнело, и я съехал спиной по двери на пол. Мне показалось, что я «отсутствовал» минут... десять-пятнадцать... может, больше. Но когда я открыл глаза, то снова увидел на будильнике – 10.59!
Я кое-как поднялся и доплелся до кресла, кое-как закурил, но смог сделать только одну затяжку.
Мне стало жутко тоскливо. Этого еще не хватало мне кроме головной боли. Тоска воспринималась как физическая боль где-то у горла. Черт, я впервые в жизни не мог передать словами, что я ощущаю. Мне было очень плохо. Я не знаю, что со мной происходило, но за этот отсутствующий промежуток времени я увидел все. Все, что меня ждет в ближайшие часы и сутки...
Я читал... особенно в юности, всякую фантастическую муру, видел кучу кинодребедени по этому поводу... но чтобы вот так, ясно как... собственную руку с дымящейся сигаретой...
И еще, я знал совершенно точно, что чтобы я ни делал, изменить ничего не в состоянии буду! Вот это убивало больше всего. Это вызывало тоску...
Неужели действительно эта трагедия приносит столько несчастий? Но я же собираюсь все отдать! А этого момента, момента «отдачи», как раз и не было в моих «блужданиях» во времени.
Я никому не рассказывал о том, что на самом деле произошло три года назад. Три года назад я ставил «Макбета». Была Оксана... сорока лет, разведенка. Гекату играла и активно «клеила» меня. Ну, было, было... еще в самом начале, потом «динамил». И уехал сразу после премьеры. Спектакль невзрачный был, неудачный, по крайней мере, для меня, ничего общего с теперешним. Через день по моему отъезду, она покончила с собой. Злые языки твердили, что в смерти той моя вина. Тогда вины своей не чувствовал. Теперь же... За час до отъезда у меня был с ней разговор. Этого никто не знает. Я «послал» ее, наговорил разных гадостей... и пожелал... Последние слова мои – «чтоб ты сдохла». Не в себе был – не сдержался, не «спустил на тормозах». И это могло быть причиной или одной из причин... не пионерка все же, чтобы из-за очередного...
Теперь же, Господи, молиться не умею, не приучен. Но если Ты там где-то, или во мне самом, слышишь... умоляю – пронеси. Не нужно больше «жертвоприношений» кому бы то ни было.
Как при замедленной съемке из туалета вышел Мортон и тут же сел у двери. Говорят, что собаки не выдерживают человеческого взгляда. Не знаю, вину какую за собой чувствуют или еще что... «друзья, понимаешь ли». Коты как-то по-другому устроены. Мортон мудрым, немигающим взглядом в меня уставился, прямо в глаза. И долго так... потом, брезгливо дернул ухом, будто отмахиваясь от надоедливой мухи или отбрасывая от себя нечто невидимое мне, так же медленно, с достоинством исчез...
Я долго еще сидел в оцепенении. Боль прошла, а вместе с болью и «молитва».
Марк говорил… блин, неужели этот котяра и в самом деле что-то с энергетикой творит?
Да какая разница?! Черта лысого, я все равно не сдамся. Мне собственные «бзики» не указ. Мы еще посмотрим! Я сам еще себе хозяин! Я так хочу и этого довольно! С «Косою» у меня не все счеты сведены! И не важно как это называется... да хоть Любовью назови. Не верю я собственным словам, тому лишь верю, что там, за ними. А за ними что?..
К полудню привел свои «взлохмаченные» чувства в более-менее приемлемый порядок, выполоскал внутренности и отправился перекусить в мэрию, хотя сама мысль о пище отзывалось тошнотой. Позвонил ментам от Богатовой. Никого кроме Егор Егорыча в кабинете не оказалось. Про себя обозвал их крохоборами – не могут мобилы приобрести. У меня тоже нет аппарата, ни к чему, а им они жизненно необходимы для оперативности. Потом сообразил, что у них есть рации для этого. Я попросил Е.Е., чтобы опера со мной срочно связались. Потом с Галиной пошел в столовую. Через час не смог бы и вспомнить, что жевал, зато выдал ей предложение, от которого она пришла в восторг
- Галя, устрой мне в антракте пресс-конференцию. Возможно? Скажем, в репетиционном зале?
- Еще как! «Культура» просто на уши встанет. Ну, наконец-то в тебе проснулось честолюбие. Вот таким ты мне нравишься. А если еще и останешься, то мы тут такое...
- Типа Нью-Васюков...
- Паневежис тоже не столица.
- Сравнила тоже.
- И сравнила. Ну, что ты хочешь? Квартиру, дачу, машину? Что?.. Ну, хочешь, я для тебя стриптиз сейчас прямо на столе устрою, чтоб только остался.
- А что? Слабо? Валяй!
- Поймал, засранец. В другом месте и в другое время, если тебе приспичит вдруг, готова буду.
- Извини, Галина, но импотенцию стриптизом не лечат. – Про себя уточнил – «импотенцию души тем более»…
- Ну... это называется «души прекрасные порывы». Вот уж не поверю. Сейчас же в кабинет пошли. Хочу проверить.
- Теперь уж я попался. На рабочем месте? Не заводись, я пошутил... ты извини, но вокруг так много мужиков... и неужели?
- Неужели... проехали. Все, на землю грешную, бескрылую спустились... раззадорил паразит.
- В ком нет греха, пусть в биллиард карманный играет, и глаз на женщин не кладет.
- Как девчонку приложил. Но так и быть прощаю. Таланту надо помогать... чем только можно.
- Тебе бы, Галина, на место министра культуры Всея России.
- В свое время Катьки Фурцевой хватило.
Вот в таком же духе мы еще немного «покидались» словечками и я ушел в театр. По дороге купил пачку сигарет и сел на скамейку в сквере за театром. Не успел закурить, только зажигалку достал, как сам не понял, зачем вдруг вскочил. Вскочил и стал крутить башкой. Осенний прохладный ветерок принес мне... я же как собака ноздрями задвигал, пытаясь понять, откуда этот запах. Не духов, какие к черту духи. Почудился мне запах тела, запах только одной ей принадлежащий. «Нет, я точно, свихнулся. Откуда здесь быть может... и потом, так не было «запланировано» в моей «отключке». Это должно быть гораздо позже... если будет. Все, сядь, закури и успокойся. Здесь нет ее, и быть не может».
Но нужно было возвращаться в театр, если бы не эта неудавшаяся, слава Богу, диверсия, бродил бы я еще часа четыре... а может и вообще к концу спектакля подошел бы.
У служебного входа стояла машина, в которой сидел «Чапай». Я подсел к нему
- Привет, Иваныч. Как самочувствие?
- Отвратное. Но уже отходит. Сам как?
- Как с гуся. Можно продолжать – а про себя добавил - «о, где мои благие... о завязке?».
- Звал?
- Ты помнишь, о чем вчера
Фружа - это цирк