спине и грусть, и радость и...
- Привет, Михалыч! Моя, очень умная супруга тебе еще не надоела?
- А тебе, «Сократ»? А то только скажи, у меня где-то бутылка с цикутой пылится... может, поискать? Ты ее не стоишь.
- Мужики, вы что это? Я – неделимое целое. И к тому же свободная творческая личность. Не надо меня ни делить, ни бороться за меня. Я свой выбор сделала пять лет назад и пока не жалею. Среди ментов, как это ни странно в наше время, попадаются очень приличные особи.
- Все, ребята, проваливайте. И, мне почему-то так кажется, что завтра и послезавтра, Надежда должна взять отгул и посвятить его большим и маленьким домашним радостям. Я же хочу отоспаться и в омут погрузиться с головой.
- Паша, наш уговор не окончен. Он заканчивается в пятницу вечером.
- «Сократ», убеди свою супругу, что присутствовать при сне или запое режиссера, что почти одно и тоже, особой необходимости нет. А я хочу посвятить этому делу 48 часов.
- Михалыч, есть другая идея. Для начала, ты мне покажешь злополучную трость. Мне нужно произвести с ней некоторые манипуляции... в тишине и в тайне. И кой о чем с тобою пошептаться.
- Допустим. Что дальше?
- А завтра мы запрягаем лошаденку «Чапая» и едем за город, на пленер.
- По такой-то погоде? И потом, лошадка та...
- Была в ремонте, подковалась и скушала овса не в меру. Завтра я вам обещаю осколок лета бабьего. Солнце, свежий воздух, все золото осени и приличный пикник с костерком, шашлыками и... ну, и всем остальным.
- Поверим, твоему мужику, Надежда?
- Я с вами, ребятки не поеду.
- А мы тебя и не приглашаем, между прочим. Творческая личность должна творить, а не как это... дымом костра, все краски осени, на палитре прозрачности неба смешивать...
- Сам что ли? С каких пор ты стал поэтом? Но ты так это вкусно выразил, хотя и абсурдно... в общем, я еду с вами, уболтал.
- Что и требовалось доказать. Михалыч, в следствии это называется - «идти от обратного» или «от противного».
- В режиссуре тоже.
15.
На следующий день мы никуда не поехали, потому как, в небесной канцелярии на прошение «Сократа» была наложена резолюция в виде проливного дождя. Меня никто не донимал и я весь день провалялся в кровати. Поднимался только по нужде и чтобы пошарить в холодильнике. Только под вечер, выглянуло закатное солнце, обещая на следующий день вернуть приличную погоду.
И обещание свое сдержало, вернуло тепло и ясный, безоблачный день. Часов в девять за мной зашел «Чапай» и потащил на пикник. По дороге заехали за «Сократом». Надежда все же отказалась ехать – «сыро на природе, неуютно... к тому же вид пьяных мужиков и в интерьере не вызывает восторга...». Ну, и т.д. Надо признаться, что мы только облегченно вздохнули.
За руль сел, проявившийся на обочине, где-то на окраине города, молодой пацан, которого почему-то уважительно называли Егор Егорычем. Скрытый смысл этого состоял в том, что Егор Егорович Бодулин, молодой младший лейтенант милиции, НЕ ПИЛ. То есть, совсем не потреблял. А такой человек в нашей компании сегодня был жизненно необходим.
Если меня спросят, где же мы были, что видели – ни за что не вспомню. Какая природа, какая «Небесная палитра» с такой могучей артиллерией в багажнике? Земля действительна была сырой, а потому мы «держали оборону» на окраине какой-то деревни. Скорее всего, это был, пустующий дом этого самого Е.Е. Он же взялся и за кухню. Приготовил все и уехал, чтобы вечером вернуться, «грузить дрова». Уже к полудню, мы набрались градусов. Нам было хорошо. Потом, очень хорошо... дальше-больше, по восходящей параболе. Потом, как и полагается в таких случаях, началась «турбулентность» с провалами в памяти.
О нашем общем, как мне казалось деле, за весь день мы не проронили ни слова. Но мысли о нем присутствовали в воздухе меж нами постоянно. А под воздействием выпитого, настолько сгустились, что уже к вечеру мне стало казаться, что они знают, что я знаю, что они знают... Я же, как опытный разведчик, знал чуть больше. Я знал то, чего они не могли знать. И это... черт, выводило меня в «резиденты».
Эта, по сути дела, ребячья игра «в шпионов» меня не радовала, но чем дальше, тем больше наполняла ощущением какой-то приближающейся неотвратимой беды. В итоге – мрачная получилась пьянка, заурядная... с гнильцой какой-то.
День... какой день? Вечер выпал совсем из памяти. Осталась ночь... отдельными «явлениями». Было, наверное, далеко за полночь, когда мы с «Чапаем» стояли на площади перед театром, пьяные в лоскут. Настолько пьяные, что могли стоять, только держась друг за друга, «бодаясь» лбами и неся несусветицу... в которой было столько скрытого смысла, столько чувства, что слова бледнели от своей никчемности.
- Иваныч... слышь, дай мне ночь. Никогда... н-никогда не унижался... вишь, унижаюсь... прошу – дай мне т-только ночь.
- Н-н-е дам...
- Мент п-поганый... хоть три часа! Дай...
- Не дам.
- У вас... усё под контролем. Дай, сука!
- П-п-паша, сволочь ты г-г-адская. Н-н-у, н-у-у-у-у не могу.
- У тебя жжж усе... все под контролем...
- Не н-на-до, Пшка... не стоит...
- «С-с-с-ократ» сказал... на твое... ты поял... поял?
- Ш-шта он... а т-т-ты... п-пад-длюка...
- Н-н-е плакать... тыж-ж комдив...
- Па-шел ты... сам соплю утри...
- Дай... час... б-будь д-р-ругом...
- Ус-с-срешься... Ё... моё... и к-как же мне потом...
- Н-не наю... не наю... ддай...
- Да... х-хрен с тобой... до рас-с-с-света... не-е... д-до ч-чит-тырех...
- Дай... поц-цалую...
- Ху-ху не хо... от-т-тва-ли... г-г-гаденыш. Пастой, ты м-ме братан?
- Обним-мим-мся...
- Д-д-да-вай...
Потом был калейдоскоп снов. Ничего из виденного не удалось толком запомнить... так отдельные «кадры». Снова, в который раз, брал Грозный, катался на буере по льду Финского залива, мама мыла меня в ванночке, порезала свой палец и несколько капель крови упали в воду... Потом промелькнула на мгновение Морригу, вякнула только одно – «жертвоприношения жду» и пропала. Еще какая-то чушь...
Я, совершенно не помню, как я попал в свою комнату. Более отвратного состояния я не припомню. Кажется, допился, пора завязывать. Скоро руки начнут трястись. Про голову, хорошо утрамбованную разным дерьмом, вообще лучше не думать. О ней думать и не надо – вот она, лежащая от тела отдельно и готовая стать ядром для пушки. Каждый раз, возвращаясь из «Больших бодунов», я говорю себе «пора завязывать». И каждый раз, через энное время, с большим успехом забываю. Наверно, я бы спал дольше – меня разбудил стук в дверь. Я героическим усилием оторвался от ложа и босиком прошлепал к двери. Она была открыта, а это означает, что меня вчера доставили, раздели и уложили... или все же это я сам? Теперь-то что об этом – проехали. С добрым утром!
А разбудил меня завпост Владимир Васильевич.
- Войти позволите?
- Извольте, но я не одет...
- Это ерунда.
Ввалился, и как будто в комнате сразу стало тесно.
- По собственному почину я вам пивка доставил-с. Вы-с, сэр, вчера изволили нажраться. Мне необходимо вас в форму привести. И окно не мешает открыть... «отходняк» быстрее произойдет.
- За пиво спасибо, но я в форме... буду через час.
- Завидую здоровью и счастлив это слышать... Можно, я задавлю это кресло?
- Другого все равно нет. Падайте.
- А теперь серьезно. Павел Михайлович, беда чуть не случилась. Диверсия в театре. Кто-то этой ночью... или... словом, накануне, изволил трос один подрезать в незаметном месте, на блоке.
- Трос? Который?
- На пальцах долго объяснять, но если все так бы и осталось, на премьере Женька без парашюта грохнулась б на зал. Чуть свет сегодня приперся в театр, и сразу полез проверить все. И вот итог. Какая-то сволочь завелась в театре!
- Женька? Которая?
- Круглова.
- Кому-нибудь вы об этом говорили?
- Нет. Я трос заменил, конечно. Благо, запас у меня
Фружа - это цирк