все же в полночь я исчез для всех.
В комнате совершенно темно. Обычно света уличных фонарей за окном достаточно, чтобы, не зажигая свет раздеться и лечь. Сегодня фонари не горят. Пришлось включить свет в туалете и чуть приоткрыть дверь.
Валя спит, свернувшись калачиком. Парик ее валяется на кресле, а сама она, сняв с вешалки мою ветровку, ею укрылась.
Говорят, что приговоренные, накануне казни хорошо спят. Вполне возможно. Наверное, они убегают от смерти на время в сон, который тоже в некотором роде есть небытие.
Я стащил бутылку шампанского с банкета. И еще несколько больших плиток шоколада. Положил все это на стол и, стараясь не разбудить, присел на краешек кровати и стал смотреть. Оказалось, что в этом что-то есть – просто сидеть и смотреть, как человек спит.
Вот я сижу, смотрю, как спит Валя... Валюша и глупо улыбаюсь, сам не понимая, чему. Мне ужасно хочется прилечь с ней рядом и тоже заснуть... и видеть те же сны, что и она. Глупость, конечно, невероятная, но...
Еще я слышу ее дыхание. Нет, я положительно не узнаю сам себя. Откуда во мне такая сентиментальность? Ничего подобного я раньше за собой не замечал. Ну... меня тянуло к ней и прежде, как к женщине. Это нормально. Но вот так, «расслюнявиться». Вот это ненормально...
Только теперь до меня доходит, что она опять другая. Ох, уж эти… очень короткая стрижка стала, совершенно белой. Вдобавок, от висков к затылку потянулись две узкие, выбритые полоски, придающие лицу, какой-то неземной вид…
И от этого нового образа, я вдруг понимаю, что совсем не знаю эту женщину. И что самое удивительное, не хочу, что бы «узнавание» состоялось теперь же, быстро. Я понимаю, что хочу узнавать эту женщину, всю свою оставшуюся жизнь. По чуть-чуть каждый день, впуская ее в себя, растворяя в себе.
Это открытие производит на меня такое сильное действие, что я, кажется, перестаю дышать, забывая на время, как это делается. Еще мелькает мысль, что с этого самого мгновенья жизнь моя мне не принадлежит целиком, а разворачивается в какую-то неизвестную сторону. И прежде, до этого дня, у меня не было четкой «лоции», а теперь, похоже моя «посудина» потеряла управление и несется неизвестно куда – на мель, на скалы или в какой-нибудь водоворот, который может…
- Ты уже пришел? – еще не проснувшись, сквозь сон, Валя потянулась и, уткнулась носом в мое колено, рукой обхватив меня за пояс. – Ты подожди, я еще посплю немного...
- Спи, Валюша. Спи, любимая. - Нет, я не хотел... эти слова сами из меня, помимо моей воли. Выскочили они у меня так естественно, будто я всю жизнь только и делал, что звал ее «любимой».
- Ты меня как-то обозвал?.. Как спектакль? Я слышала отсюда аплодисменты. Наверно все прошло замечательно.
- Нормально. Все прошло нормально. Все прошло.
- Ты извини, я скоро проснусь... только капельку еще. Ты, пожалуйста, не молчи, рассказывай, о чем хочешь... только не молчи.
И как будто не было этих сорока дней, как будто не было смертей, спектакля, как будто... вот так я сидел с ней рядом... по меньшей мере, лет десять.
- Хорошо. Я тебе расскажу все, что было за эти дни, после нашей последней ночи.
И я рассказываю полушепотом. И сколько длится мой рассказ, я не знаю... может целый час. Рассказываю о том, как я по запаху догадался, что это она провела ночь и день на колосниках. Как ей пришлось удирать через крышу по пожарной лестнице. О том, как шло следствие, а у меня рождался спектакль. О трости и рукописи, о записках Лаврова и его неожиданном признании. О матери ее и о Ларисе Астаховой. О Славке с его пацаном. О Круглове и Максе. О музыканте-импровизаторе Борисе и Женьке. О ментах и о Надежде. О Галине и новом директоре...
Я не знаю, что она слышит, что нет. Но под конец, все же проснувшись, уже сидит на кровати, поджав под себя ноги.
- Что же будет дальше?
- Дальше?
- Да. Что, Паша, с нами дальше будет?
- С нами?
- Мне кажется, подобный монолог звучал уже...
- Возможно. У нас с тобой еще есть целых три часа.
- Меня здесь арестуют?
- Да. В четыре. Но до этих пор, должна ты мне все подробно рассказать.
- Зачем?
- Ты странная... ведь я же должен твоей защитой стать.
- Ты хочешь защитить меня? Но по какому праву? Ты разве адвокат?
- Уже тебе я говорил и повторяю снова – ты мне нужна.
- Зачем?
- Черт, неужели, для этого нужны слова?
- Конечно.
- Так получай же... я люблю тебя. Я понял это только что. Понятно?
- Вот это номер! Я всего ждала, признаюсь, и я тебя хотела, очень. Пару раз рвалась приехать, но... все обстоятельства были против. Но чтобы так... неожиданно и сразу. Ты меня совсем не знаешь, ты все придумал... нафантазировал.
- Я как пацан влюблен. Ты знаешь, ты мне даже снилась. А сегодня в сквере за театром я головой крутил, мне показалось, что я почувствовал тебя.
- Я... я там была. Возле часа. Совсем недалеко, но я тебя не видела. Пашенька, зачем меня ты грузишь? Не зная твоих порывов, мне было б легче справиться самой. Ужели, ты не понимаешь – я виновна! И должна за это поплатиться. Мне сидеть в тюряге. Если б у меня хватило смелости тогда, пойти и рассказать. Тогда, а не теперь, когда... повторно и с поличным. Мне светят годы за решеткой... Вероятно, твоя любовь из жалости возникла. Из сострадания.
- Не вижу в том плохого.
- Вот если б еще в поезде тогда, сказал бы ты слова мне эти... впрочем, я тоже не поверила б тогда.
- Валюша! Ты видишь, мне даже не важно, веришь, иль не веришь словам моим, но я тебе хочу помочь. Я постараюсь вытащить тебя из этой ямы. Есть одна идея. Я говорил тебе, что ты теперь богата? Твое наследство тянет на миллионы баксов. И если ты поступишь правильно, и рукопись подаришь государству в обмен на свою свободу...
- Прости, ты что-то говорил, но я еще была на полпути меж сном и явью. Повтори.
- Та трость, из-за которой был убит отец твой... стоит миллионы. В ней находилась рукопись Шекспира.
- Боже правый! Нам с Максимом говорили, что это просто палка, представляющая интерес лишь для коллекционера...
- Ты грабила себя. По завещанию, она тебе принадлежит. Если б не убийство Марка, то все равно, она когда-нибудь была твоею.
- Ужас, ужас, ужас... как же это?!
- Всегда есть выход. Я постараюсь сделать, чтобы он был найден.
- Ужас… бред какой-то. Если б знать… как же мне теперь…
- Приди в себя и успокойся, сколько сможешь. Расскажи подробно, как это все случилось, и кто стоит за всем за этим. Круглова и Макса уже арестовали. Тебе же дали время. Не трать его напрасно. Мы что-нибудь придумаем.
- Нет, я должна… и в полной мере, за преступление заплатить. Я так решила и, видишь, я уже спокойна, видишь? Сколько у нас с тобой осталось?
- Возле трех часов…
- Иди ко мне. Прочь эти тряпки, этот тлен! К тебе хочу прижаться так крепко, чтоб о себе самой забыть… хотя б на время. Что ты так медлишь… ты обещал мне, помнишь, Верлена… если любишь… шепчи целуя…
О нет, любимая, - будь нежной, нежной, нежной!
Порыв горячечный смири и успокой.
Ведь и на ложе ласк любовница порой
Должна быть как сестра - отрадно-безмятежной.
Стань томной; с ласкою дремотной и небрежной,
Размерь дыхание, взор сделай мирным свой.
Объятий бешеных дороже в час такой
Твой долгий поцелуй, хоть лжет он неизбежно.
Но в сердце золотом, ты шепчешь, у тебя
Страсть бродит рыжая, в призывный рог трубя;
Пусть, шлюха, подудит в томлении незрячем.
Твой лоб на мой склони, ладонь в ладонь вложи
И клятвы расточай (а завтра не сдержи),
Девчонка шалая, - и до зари проплачем!..
[font=OpenSansLight, Arial,
Фружа - это цирк