Дорожка ведёт меня. И впереди летит, дразнясь, бабочка – какую я ни разу не видел. У неё на белых крылах голубые узоры, и похоже, что местный художник – мой славный товарищ Муслим – коему на сегодня не хватило вчерашнего вдохновения, разрисовал её в угоду своему трепетному самолюбию.
Дорожка ведёт. Я уже вижу впереди белое облако пьянящей черёмухи; а когда подойду совсем близко, и вдохну глубоко, то у меня закружится голова – и может быть, я даже потеряю сознание, упав безымянным солдатом весны. Но она как милостивая невеста склонится над мной, и сквозь пугающее марево обморока в проглянувшей сини небес улыбнётся мне нежно.
Дорога. Всякий день выходя на неё, я жду неизведанных открытий прямо за поворотом. И хоть она сотни раз пройдена мной туда да обратно, но всё-таки плохо исследована, не просеяна сквозь мои пальцы. А вдруг именно сегодня я шагну по ней в вечность? – на тысячи вёрст да веков провалюсь и взлечу в прежде незримые прошлое с будущим. Тогда я узнаю всё сам, давно не принимая на веру нынешних легкомысленных бредней.
- Здравствуй, деда! –
Я обратился к нему восторженно, словно школьник, увидевший авторитетного пионервожатого. Вернее не к нему, а прямо в кадушку, куда он засунул свою голову.
Сначала оттуда появилась белая шевелюра, похожая на нимб то ли святого угодника, то ль местного домового. Он мокрой рукой отвёл волосы со лба, и на меня глянули пронзительные стрелы с глазами на наконечниках.
- Здорово, Юркеш. –
Дед, когда бы я к нему ни пришёл, то и дело переворачивает моё имя с ног на голову, с лица на изнанку. Я уже сбился со счёта своих имён и прозвищ, которыми он обзывает меня, не желая привыкать к моему новому крещению.
- Ты либо котят топишь в кадушке?
Старик хохотнул, похлопав ладонью по старому плеснявому дереву: - Огурец не могу к обеду поймать. Они затонули на самом донце, а у меня так сильно уже спина не сгибается. Может, дотянешься – и себе на закуску?
Он, конечно же, знал, что я пришёл на беседу – и не с пустыми руками. В моей чёрной сумке явно погрякивало бутылочное стекло и жестяные консервы.
Я не стал мудрить да пачкаться; а просто завалил кадушку на бок, приподнял за днище, и весь остаток вывалил в большую лоханку:
- Кушай, дедуня.
В его словах послышалось недовольное брюзжание пчелы: - Нууу, так бы и я смог. Сила есть – ума не надо.
Врёт старый, обманывает. Не смог бы он как я, а пролил наземь самый драгоценный, вкусный рассол. Потому и ворчит, придавая веса своей телесной немощи.
Лето ещё не началось, а в горнице уже вольготно поселились с пяток обывательских мух. Это такие, которые не садятся на коровье дерьмо, но предпочитают варенье и мёд. Парочка из них глуповато билась о стекло окошка, третья осматривала дубовый стол с посудкой; ещё двое склющились в объятьях на койке, на дедовой одеялке.
- Чего ты их – разводишь на мясо, что ли? Моя бы Олёнка такого хамства не потерпела.
- У твоей Олёны большая куча друзей, да и ты ещё с дитями впридачу. Поэтому ей в хате мухи не нужны. А для меня они, для одинокого бирюка, превеликое развлечение: жужжат целый день, и вроде бы вокруг моей лампочки кучкуется всё человечество. -
Прибедняется дед, жалуясь на судьбу. У него в гостях нередко ошивается вся наша монтажная бригада, а дядька Зиновий остаётся тут даже с ночёвкой.
К тому же, с тех пор как от посёлка к деревне пустили небольшой автобусик, разрисованный жёлто-белыми ромашками, старики частенько приезжают на центральную усадьбу – закупиться продуктами на местном рынке да помолиться в майданной церкви. Ох, какой тогда безудержный гвалт поднимается в небеса от Красной площади! – бабы и девчата стрекотят и чирикают, мужики басят да гогочут, а ребятня радуется больше всех, весело шурша под ногами.
Про деда же я так вам скажу: он вообще старожил этого выходного автобуса – с самого субботнего утра уже сторожит, сидя со своей тростью на остановке. Ребята частенько замечали его в поселковой киношке на любовном сеансе, и в нашем цирке на новом представлении. Но более всего ему нравится засесть за столиком в пивном кабачке, с кружкой тёмного эля, и собрав вокруг себя гуляющих мужичков, вести с ними беседу – о жизни и любви, о боге, о мелочах и пыли на дороге.
- Юрбанчик, а што это ты не размуздываешься? Доставай-ка, чего там принёс. – Пимен хитро, с прищуром правого всёзамечающего, и левого всёпонимающего глаза, смотрел на меня из своих белых лохматин. Он даже прикусил кончик языка последними зубами, в упоении и наслаждении дружеской встречи.
Но я его душу сначала не порадовал:
- Первым делом я притащил острые ножницы, чтобы остричь твои лохмы. А то ты и вправду, как говорят знакомые люди, уже похож на домового.
- Кто гггговорит? – грубо гэкнул дед, яво не желая стричься. У него это неприятие ещё со сталинской отсидки, когда всех заключённых выбривали под ноль – бывало, что срезая и голову.
- Неважно. – Я уже придвинул под лампочку устойчивый табурет, и нарочито щёлкнул ножнями. – Садись, а то ведь никакого угощенья не будет. Соберусь да уйду – ты меня знаешь.
- Тьфу, - плюнул на пол старик, и растёр резиновым ботиком. – То Янка приходит с бритьём, теперь ты со стрижкой. Когда уж меня черти от вас заберут.
Кочевряжится старичок, кокетничает. А на самом-то деле ему ещё ой как хочется подольше прожить, потому что каждый новый день приносит ему в сердце, в почки и печень, неизведанные удовольствия ребёнка, познающего мир. Ведь не зря же он посещает то кинотеатр с цирком, а то и самые злачные места нашего поселкового бытия.
- Дедунь, ты давно не был в бане?
- Да с месяц уже. – Он обернулся ко мне, и я едва успел убрать ножницы с его синюшных ушей. – Но я подмываюсь в корыте. А што, Юрка – так сильно припахивает?
А-ааа, испугался. Боится, что Мария его к себе на порог не допустит, вонючего.
И я поспешил успокоить соратника по мужской жизни: - Да не волнуйся ты так. Если бабы нас любят, то примут до сердца любыми, даже обрубками.
- Только обязательно с рабочими писюнами, - хохотнул Пимен, словно бы призывая поддержать волнительный, скабрёзный разговор. – Как там у вас с Олёнкой?
- Всё симпотно. – Но я не за интимом пришёл, мне было интересно другое. – Ты, пожалуйста, не дёргайся. Вот закончим со стрижкой, и поболтаем о любви и о боге.
При слове – бог – старик поднял взгляд в красный угол своей горницы; быстренько перекрестился, и прошептал что-то. Я не видел его глаз, но был уверен, что сейчас они улыбаются – и не похотливо, как после шутки, а милостиво, благодарно. Дед прощал бога, говоря ему большое спасибо.
- Скажи, Пимен, от сердца – ты веришь в того, кому молишься? есть ли он на белом свете? – не удержался я.
Он опять едва не наширнулся на мои ножницы, резво вертанув своей наполовину обритой головой: - Мы, русские, можем проживать только с богом в душе – даже ежели его нет на небе и в чужих иноземных душах.
- Почему это? неужели мы такие избранные?
Старик сначала весело хмыкнул, мяукнув как кот у блюдца со сливками; а потом грустновато вздохнул, что тех сливок едва ли на донышке: - Ох, Юрка, тяжело нам. У нас ответность за жизнь, за людей и планету, занимает голову с душой ничуть не мене, чем за свою личную судьбу и семью. У слабых людей в таком разе поселяется ужас пред жизнью – будто бы на шею повесили в три пуда мешок, и приказали ходить сколько сможешь, а потом тихо сдохнуть. Так от этого груза другим нациям сдохнуть хочется сразу, не ждя просветления; особенно если в этом ярме человека сопровождает ругань, тычки да упрёки. И только мы, русские, можем стойко, отважно и мощно нести на себе этот чёрный фатум, белый крест Голгофы.
- Можешь мне объяснить, почему? ведь люди Земли все на вид одинаковы – сверху башка с мозгами, руки-ноги, да сердце ещё. Откуда в нас лишнее что-то?
- От величия духа, Юрбанчик. – Дед Пимен вдруг высоко задрал свой опущенный к кадыку подбородок; и я наконец-то понял, чем он походит на праведника, на святого – высочайшей гордыней терпения. – От бессмертной огромности нашей земельки, культурки, истории, и конечно же воинской славы. Нас многажды завоёвывали, работили пол иго, и гробили штыками да пулями – а мы всё равно воскресали аки феникс из пекла. По себе знаю, потому как я боле десятка лет отсидел в сталинских лагерях, смиренно терпя самые тяжкие муки, от коих как мухи мрут хвастливые иноземцы.
Я улыбнулся со снисхождением, глядя сверху вниз на бравурного деда; хотя мои товарищи по бригаде своими характерами могли легко подтвердить вселенскую браваду старика. За весь посёлок не ручаюсь: но Янко с Зиновием, и Серафимка с Муслимом, стоили самых достойных похвал.
Скажут ли так обо мне, хоть бы кто-нибудь?
- Я соглашусь с тобой, Пимен. – Мои руки с ножницами перешли на стариковский затылок, и теперь я уже не видел его жгучих глаз, даже сбоку. – Но если мы такие великие, тогда почему бедноватые, а иногда вообще нищие? с огромными богатствами земли, воды, и прочих недр, нельзя так бедствовать.
- Воруем, Юркеш – крадём да грабим сами себя. – Пимен ладонями опробовал свою голову, и видно, что остался доволен длиной белой гривы. – У меня на заводе был именной токарный станок, и назывался он ДИП – догнать и перегнать. Я лелеял его с пацанским восторгом, потому как всамделе верил тогда, что мы вот-вот догоним да перегоним Америку. Но она очень жирно нажилась на двух мировых бойнях, и обойти нам, в послевоенных лохмотьях, её было трудно. К тому же мы, русские, верили во всепланетный террнационал, который вытянем на своих плечах из топкой ямы капитализма – и мы раздавали свои денежки и силу всему миру, за то чтобы нас уважали да любили. Как видишь, не вызрело семя любви.
- Но ты ещё про воровство говорил, - напомнил я, повыше выбривая дряблую морщинистую шейку, похожую на гортанный кадык гусака.
[justify] - Аааа, ну и это тоже, - как-то смешливо хмыкнул дед Пимен, словно бы раздавая чужое богатство направо и налево. – Простой человек тянет домой добро со своей работёнки, а весомый властительный человечек тащит себе сокровища
Сразу видно, что мужик вы достаточно умный, Но ... то ли в голове у вас большой разброд, то ли нароком пишете с оглядкой и опаской за лишнее слово. Уж лучше бы вообще не писали на эту тему!!!
Начнём с того что даже Сатане не с кем отвести душу. Все ему под стать:
"и алкаши и гулящие бабы, вечно ноющие работяги и крестьяне, лицемерные и жадные Политики и Чиновники, завистливая и готовая перегрызть друг другу глотки Интеллигенция и Священники с неудовлетворёнными мечтами, желаниями, страстями и с кровавыми лоскутками обид, сожалений и тоски – вместо Целого Мощного Духа".
И тут же пониже: "... при нашем Общем Духовном Величии".
И откуда только ЭТО вы взяли ПРИ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННОМ КОНТИНГЕНТЕ".
Не спорю, были только отдельные индивиды, как протоиерей Александр Мень, положившие свои жизни ради Реформы Церкви.
Да, вообще-то вы сами против Реформы: Как бы чего не вышло. Уж лучше мы сами останемся с прежними мыслями, понятиями, да и Уровнем Жизни.
А оказывается, чтоб навести в стране Порядок "нужно всего лишь Патриарху и Президенту всего один раз выступить перед народом из телевизора ...".
А, вы, дорогой, не думали о том, что все беды в стране оттого, что Религия почивает на Государственные Субсидии (то есть на Особом Положении), а не на средства Прихожан.
Детский лепет у вас, ЕРЕМЕЙ, однако! Вы, хотя бы собственное имя писали с большой буквы, нельзя же себя самого так принижать!