Охохох – подумалось мне, - а не такие ль как ты, престарелые, сидят у верховной власти, и пытаются мудрить да командовать?
Им ведь, старикам, почти ничего не нужно – ни великих свершений, ни строек с полётами в космос. Их дело к завершению, к смерти: и поэтому они легко бросаются чужими благами, закромами, народными телами и душами.
Тут совсем не значит, что я не люблю стариков, и будто бы их унижаю. Я их даже обожаю – но только когда они спокойненько сидят в тёплом домашнем кресле, и тянутся губками к манной кашке, а не к верховному рупору власти. Уж как бы не был прекрасен большой кабинетный вожака, от сердца потворствуя новым идеям и их воплощеньям – но постарев, он становится закостенелым духовным идолом. Из которого сдулась прежде объёмистая душа, а остался лишь крохотный дух на один только бздюх.
Я смотрел на дряблую шейку дедушки Пимен, и думал о том, куда же пропадает из нас та мужицкая мощь, с которой мы юношами восторженно выбегаем в мир подвигов. Почему с каждым прожитым годом мой широкий шаг становится всё более кротким, семенящим – смиренным?
- Дедуня, а ты в юности мечтал о величии себя как человека – гордого и бессмертного? Я вот, например, желаю стать созидателем, талантом, творцом.
- Не творец ты пока ещё, Юрка – а скворец желторотый. Ты наверное думаешь, что построил на земле много и уже совершил подвиг? – так да, спасибо вашей бригадке за починку элеватора, за новую мельничку и детский цирк. Но творцы не те шалопаи, кто красиво кладёт кирпичи да железку. – Дед вдруг поднял ввысь правую руку, сжатую в крепкий по виду кулак, синеватый венозный кулачок. – Великость сама падает к ногам тех отважных мужичар, которые своей стойкой верой выворачивают людскую душу с грязной изнанки на чистую гладь.
- Как Иисус?
Тут старик пафосно вознёс свою ощипанную голову к подкопчённому потолку: - Ну, это ты громко сказанул: Христос прозвенел своим тихим гласом на всю нашу Землю. А так - хотя бы как Вовочка Ленин, поднявший с полатей русскую лень да тоску.
Я причесал широким деревянным гребешком дедовы волосы, с наслаждением словно мати своей. Ещё и пригладил их ладонью за ушами и на шейке.
- Юрка, што это ты меня ласкаешь как бабу?
- А посмотри, как ты стал прекрасен – залюбуешься прямо. – Я снял со стены большое зеркало в медно-зелёном обрамлении увядающей старины; и поднёс его поближе к окошку, наискосок, чтобы солнечные лучи били слева.
- А и вправду! – почти ахнул Пимен, ворочаясь на табуретке в разные стороны. – Чего же вы мне раньше не говорили, что кроткие волосы лицо молодят? я б тогда не ходил с длинными лохмами.
Вот брехундяй, обманщик. Его даже Мария Алексеевна, ненаглядная возлюбленная, не единожды просила постричься; но старик всегда отбалтывался некими срочными делами.
- Юркеш, а мы ведь так про бога и не договорили… Ну да ладно: ты лучше сбегай по этому делу к Миньке-попу – он за небеса больше знает.
Пимен легонько вздохнул; и спрыгнув с табурета аки молоденький агнец, потопал к буфету, чтобы налить нам по рюмочке – за красоту души и тела.
Побеседовав с дедом о народе и власти, я отправился к священнику центрального храма Знамения, отцу Михаилу. Которого многие в нашем посёлке называют железным дровосеком – с лёгкой насмешливой подачи моего ветреного товарища Янки.
Почему он о нём так? – потому что Янко считает батюшку Михаила способным бросать людей как дрова в топку своей несгораемой веры – но только в том фантастическом случае, если слабые души ему это позволят.
Я не верю во всё это. Конечно, среди наших селян ещё встречаются податливые людишки, которые не могут противиться чужой побеждающей воле, и мягко следуют за каким-нибудь непорядочным вожачком. Но дело в том, что за последние пару лет отец Михаил как-то уж быстро постарел и скукожился: со своим высоким ростом он стал ходить по улочкам сутулясь, и часто оглядываясь по сторонам, словно ожидая дрына или палки.
Зато глаза его, яростные очи, продолжали гореть негасимым огнём: и если бы он случайно, по нелепости дьявольской ошибки попал в ад, то испепелил пламенем чертей у котлов.
Поселковые улочки ведут меня к храму. Он отовсюду хорошо смотрится, потому что выкрашен малярами в голубой цвет с проблесками белого оттенка. Храм похож на небольшой океанский корабль с золотой капитанской рубкой: и кажется, вот сей миг отправится в плавание по небесному океану, где конечно же, его ждут удивительные приключения с неожиданными познаниями. В которые раньше просто верилось от всего сердца, а теперь и разуму сошло убежденье с небес. Словно на куполе под крестом сидит святой путеводный угодник с биноклем, и глядя в окуляры кричит: - Эврика! Я бога зрю! –
Пейзаж вокруг меня похож на летние картины Поленова, где у него среди зелени много диковатых птиц. Будто бы все они прибыли на своё крикливо-говорливое собрание: но всё никак не усядутся вместе, потому что каждая стая желает для себя самое тёплое местечко под солнцем. Вороны подавляют всех своим бестолковым ором – им подчирикивают забияки воробьи, богатые численным гамузом; и поэтому уважаемых голубей, стрижей, ласточек, в округе не слышно.
Под лёгкий ветерок со скотного двора запашает поросячьим навозом. Иной городской жителёк брезгливо отвернётся – фу, гадость! – а для сельчанина нет аромата приятнее. И если на чужбину когда-либо – не дай бог – придётся брать с собой горстку родимой землицы, то лучше всего поймать её свежую с-под хвоста у коровы и перемешать с полевым чернозёмом. Вдохнёшь за морем, и никакой тебе Америки иль Европы – родная хатёнка рядом, небогатая да своя.
- Добрый день, отец Михаил.
- Здравствуйте, Юрий.
Раньше, сто лет тому назад, у нас с батюшкой случились какие-то душевные неполадки, даже чуть не до драчки; но теперь мы с ним вроде бы помирились, и обращаемся друг к другу доверительно, с придыханием.
- Здравствуй, Офима!
- Привет, Юрка!
А вот церковный чистодел, а по уличному просто дворник Офимий, всегда был прост и надёжен как засов на воротах. Доброму и светлому человеку он легко открывается, впуская в свой придомовой мир – но перед злым да хитрым пришельцем из чуждых миров он задвигается наглухо, спуская на того ещё и кусачих собак.
Сейчас они вдвоём с батюшкой сажали вдоль железной ограды весенние цветы гладиолусы, перемежая их ароматными пионами. В летние дни очень контрастно будут смотреться острые наконечники оградных стрел и мягкая нежность разнотравных цветов.
- Как у вас тут всё красиво, - искренне восхитился я строгим, чистым убранством церкви.
- Мы стремимся быть полезными людям. И богу. – Михаил сначала обозрел просторы посёлка, а потом и сиянье небес. – День-то какой замечательный, благословенный.
- Ну да, - поддакнул я мирно, своим согласьем ублажая поповскую душу. – И он на нас сверху смотрит – да видит ли?
Дворник Офима чуток дёрнулся телом, искоса, с-под лопаты взглянув на меня. Не замай – тихим осуждением блеснули его мокроватые глаза. Они часто у него подмерзали: то ли от холода, то ль от нехороших предчувствий.
- Видит, зрит, - уверенно ответил батюшка Михаил, подсыпая цветочное зернецо в чёрную землю. – И вы, Юрий, тоже не сомневайтесь.
- Уж больно мы для него малы, - нарочито с грустинкой вздохнул я, представляя людей насекомыми букашками. Хоть сам я думал совсем иначе, но мне хотелось вызвать у попа вдохновение сердца по отношению к его прихожанам – к нам, то есть.
И он попался на словесный крючок:
- Да ну что вы! Для нашего господа любая человеческая душа сродни своей собственной, личной – он радуется и переживает за всех нас. Представьте только, Юрий, что у вас народилось с десяток детей – разве вы сможете кого-либо потерять из вида, забыться от них в суете своих будней? Да никогда – вы каждого станете лелеять и холить, оберегая от всяких напастей, уж я-то вас знаю. А для всемогущего господа мириады людских душ связуются в единую семью – у него никого больше нет, кроме нас.
Дворник Офима, забыв про лопату, с обожанием смотрел на своего вдохновенного наставника. И старики, и зрелые селяне, очень любили здесь слушать священные проповеди.
- Значит, батюшка, вы думаете о людях как об отсчёте времён, как о пупе всей вселенной? – Я чувствовал, что поп сейчас пойдёт в отказ, согласно всем церковным катехизисам.
- Ну нет, Юрий: мы пока ещё слишком слабы в своей вере, и подвержены всяческим капризам, соблазнам, грехам. Сатана рядом с нами, он бодрствует, и ему страшно жаждется совратить любую подвластную душу.
Глядя в небеса, Михаил стоически перекрестился; маленькие комочки чернозёма осыпались с его пальцев, как с сердца неприлипшая грязь.
- Вы сказали, батюшка, что сатане пригодна в усладу любая душа – лишь бы с адским хохотом по ней потоптаться своими копытами. Но зачем ему, вселенскому злу, так мелочно измываться над пьяными, подлыми, трусливыми, лживыми – и по сути своей, не людскими, а насекомыми душонками? Что проку в таракане на хлебном столе? – раздавить его, да и вон из памяти.
- Вы ошибаетесь, Юрий, до конца не ведая границ человеческого сердца. Да – пьяные, лживые; а потом вдруг, как сказал один праведник, самый мерзейший человек на земле почему-то срывается наперекор несущимся лошадям, и выхватывает из-под копыт плачущего ребёнка – сам при этом мучительно умирая с переломанными костями. Отчего так случается, может быть даже богу неведомо; но он сходит к грешнику со своих небес весь сияющий. -
Батюшка светло улыбнулся, облекая надзирающим взором благостную пастораль нашего уютного посёлка. Ему, наверное, за каждым окошком чудились невинные ангелы с букетиками черёмухи: их бледные лица выглядывали на улицу, а под ремнями, незаметные чужому глазу, прятались острые ножи.
И мне подумалось интересное: если бы в храме Гроба господня люди в день Пасхи еблись всеми видами содомских грехов, жестоко насиловали стариков и младенцев, с безумным смехом резали да расчленяли друг друга, пожирая как звери сырую человечину – сошёл бы во храм Благодатный огонь?
[justify] Думаю, что сошёл. Сподобился и загорелся. Ведь на всю нашу
Сразу видно, что мужик вы достаточно умный, Но ... то ли в голове у вас большой разброд, то ли нароком пишете с оглядкой и опаской за лишнее слово. Уж лучше бы вообще не писали на эту тему!!!
Начнём с того что даже Сатане не с кем отвести душу. Все ему под стать:
"и алкаши и гулящие бабы, вечно ноющие работяги и крестьяне, лицемерные и жадные Политики и Чиновники, завистливая и готовая перегрызть друг другу глотки Интеллигенция и Священники с неудовлетворёнными мечтами, желаниями, страстями и с кровавыми лоскутками обид, сожалений и тоски – вместо Целого Мощного Духа".
И тут же пониже: "... при нашем Общем Духовном Величии".
И откуда только ЭТО вы взяли ПРИ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННОМ КОНТИНГЕНТЕ".
Не спорю, были только отдельные индивиды, как протоиерей Александр Мень, положившие свои жизни ради Реформы Церкви.
Да, вообще-то вы сами против Реформы: Как бы чего не вышло. Уж лучше мы сами останемся с прежними мыслями, понятиями, да и Уровнем Жизни.
А оказывается, чтоб навести в стране Порядок "нужно всего лишь Патриарху и Президенту всего один раз выступить перед народом из телевизора ...".
А, вы, дорогой, не думали о том, что все беды в стране оттого, что Религия почивает на Государственные Субсидии (то есть на Особом Положении), а не на средства Прихожан.
Детский лепет у вас, ЕРЕМЕЙ, однако! Вы, хотя бы собственное имя писали с большой буквы, нельзя же себя самого так принижать!