Так может быть он не видит, чем мы тут занимаемся?
- Поверьте мне, Юрий, господь ясно зрит жизнь и судьбу каждого человека на земле, - возвышенно сказал отец Михаил словно бы в ответ на мои мысли; и я даже вздрогнул мурашками стыда, как будто он мог прочитать мой позор в голове. – Я по себе это понял, из далёкого прошлого, когда стоило мне всего лишь протянуть к небу ладонь, и я яво ощутил, как господь облёк её своей тёплой дланью. А потом потянул мою душу к спасению, к жизни, из той гнилой ямы, бездны почти, в которую я загнал себя слабосильно. Он услышал мой кладбищенский вой, смертную безнадёжность – потому что всегда стоит рядом возле каждого из нас. Верьте и вы ему.
Бога я не увидел; но совсем рядышком со мной стоял донельзя растроганный Офима, и из глаз его истекали сострадательные слёзки. Он был похож на малыша, застывшего у постели больной матери – и не ведал, чем ей можно помочь.
- А может быть, бог потому щадит людей, и всякий раз посылает на Землю знаки чудес да веры, что среди нас сохраняются те самые Лоты, великие праведники – творцы, таланты и созидатели? – Тут я специально ввернул про творцов, надеясь перевести беседу на величие человека как бога.
Но мне не удалось сбить Михаила с его вдохновенного панталыка, с выбранного пути:
- Ооооо, Юрий, - протяжно пропел он, словно выступая на клиросе. – Это настоящие красно-книжные страстотерпцы, святые почти. Мы их постоянно в сезоны охоты, преступлений, разврата, отстреливаем ужасными отвратительными грехами – которые даже по человеческим меркам, законам и совестям невозможно простить, и нельзя искупить. Но они сами нас почему-то прощают, решетя своё сердце пулями-дурами наших пороков; а потом ещё и у бога вымаливают нам, ко всему равнодушным да злым, совсем мягкое искупление. Хоть мы их всё равно ненавидим, бессвято и неверяще крестясь одухотворённому лику – и презираем, елейно целуя намоленные руки. -
Я смотрел в яростные, но милосердные очи отца Михаила: и мне было противно за самого себя. Какие там творцы да таланты, если внутри меня зрела такая же гниль, та же душевная плесень, о которой он сейчас говорил. Я-то ведь каждой своей подковыркой надеялся спровоцировать его, чтобы вывести на чистую стремнину человеческого величия – а он открыто и честно отбривал мои поползни тем, что я, человек, пока недостоин небесных высот.
Уходил я от них, всё ещё крепко держа подбородок и не сгибая гордую спину; но моя челюсть побаливала от словесных поповских пощёчин, а в желудке крутило что-то непристойное, жидкое.
- Ну как, дружище – побывал ты у Миньки? сговорились вы сделать человечка великим, или мне так и прозябать в своей низости?
Дед Пимен весело рассеялся надо мной и моей детской наивностью; правда, у него больше получился табачно-лёгочный кашель, пополам со стариковским несдержанным попукиванием.
Тут я и сам улыбнулся, молодецко потягиваясь к потолку:
- Дааа, дедуня – вот это была настоящая мужицкая драка. Честно признаюсь: я ему влепил поначалу за человека в самое брюхо, так что он едва не присел на коленки. Но потом поп оправился, взялся за гуж, и вдвоём с Офимой они так отделали меня своими канонами, епитимьями да молитвами во славу бога – что я и до тебя еле добрался, ползком.
- Это они умеют, прощелыги; на слабоумных старухах тренировались. У тех ведь совсем нету разума, чтобы кому-то перечить. – Пимен вкусно, одними губами облизнул ложку, которой помешивал в дымящемся чугунке. – Есть со мной будешь?
- А что там?
- Суп кандей с куском мандей, - грубо ответил дед, думая, будто бы гость брезгует непритязательной пищей; и тогда я поспешил согласиться на трапезу: - Наливай.
Но лить из чугунка было нечего: в этом густом картофельном супе стоял и половник, и ложка. Хоть у деда оставалось всего два-три зуба в табачном дымоходе, он всё равно любил родную картошечку, и с удовольствием пережёвывал её голыми дёснами.
- Что думаешь дале делать?
- Да ничего не думаю. А ты о чём?
- Ты, суярок, со мной не юли – мал ещё деда обманывать. – Пимен, обдувая горячую ложку, глядел на меня исподлобья как сыч из дупла. – Тебе ведь хочется стать Иисусом и вести людей за собой.
- Ну и сказанул. – Я застенчиво ухмыльнулся; а самому были приятны грандиозные намёки старика. Уж если он воспринимает их всерьёз, то значит, что ненапрасны мои потуги к величию человека.
- А что так? Мощей не хватает – отвага штаны обмочила?
- Да не в этом дело. Просто Исус славится своей безгреховностью, которой в этом мире уже не найти. Людей к вершинам созидания души должен вести целомудренный вождь, без сучка и задоринки.
- Ой, дурачок! – всплеснул ручками старичок, и даже поперхнулся, так что изо рта вывалилась картошка. Дед отёр губы: - Да он был простецким мужиком: и с девчатами возжался, и винцо попивал из кувшина. Это про него уже после насочиняли, чтобы предъявить миру иконку, а не человека. И чтоб более никто из смертных не мог покуситься на его праведный трон. А так-то всё как у нас – и сопли из носа, и сраньё из желудка.
- Значит, ты считаешь, что путёвый рабочий мужичара способен вместо нынешних элитных мерзавцев, казнокрадов и немощей, управлять телом государства и душой народа?! – Мои глазёнки загорелись как очи ястреба, узревшего вдалеке, на птичнике, большой выводок недельных желтобрюхих цыплят.
- Ещё как! – восхвалённо ответствовал дед, вздымая к потолку кулачок; в этот миг он стал похож на стойкого оловянного солдатика. – Только вот, Юрец, учиться тебе надо безо всякого стеснения. И всем человечкам, кто живёт рядом с тобой. Чтобы с самого первого класса выводить в тетрадке трудные буквы экономиции, финансиции и юридиции. И пусть попробуют тогда вшивые бюрократы сунуть нам свою брехливую резолюцию. Мы им сразу в нос какие-нибудь акты, или статейки из уголовного кодекса. Они нам, трясясь от страха, поднесут инструкцию на туалетной бумажке – а мы им огромную главку из конституты Святой Руси, где кровью веков выписано, что вся власть в нашем отечестве принадлежит народу.
Я вскочил, становясь перед Пименом по стойке смирно:
- К ногтю, слуги народа! Извольте исполнять.
Очень хотелось счастливо рассмеяться – и губы дедушки Пимена тоже озарила улыбка в белом пуху подстриженных усов: - Во-во, Юркеш – и пусть исполняют. А то ж привыкли только на чужой шее сидеть, ещё и кнутиком погоняя.
- Выходит, дедуня, что сегодняшние правители нашей державы и веры никакие не господа?
Мои волосы поднялись дыборком, а по спине побежали мураши, от того, каким же должен быть мужичара, который поднимет такое прекрасное отечество и такой мощный народ – на великую битву человека с собственной низостью души.
- Да ты что?! – с распалённых губ деда во все стороны полетела красноватая в лучах заходящего солнца слюна, похожая на раненую кровь. – Это истинные рабы да кабальники. Они всегда лакействуют в ногах у власти, выпрашивая своему награбленному богатству защиты от народного гнева. Какое уж тут величие духа?
- Но ведь они, и их облечённые родычи, с самых истоков Руси стояли у княжеского, у царского, и потом президентского трона. Значит, есть в них какая-то сила.
Ох, как мне не хотелось, чтобы она в них была. Я ведь уже почти вытравил, выблевал из себя уважение к преступным властителям, и готовил под огромное державное кресло свою мелкую задницу.
- Да то не сила: а интрижки, козни, подлость и негодяйство. Ты гляди, Юрец, не на их напыщенные лица по телевизеру, а на подковёрную драчку: вот где идёт истинная мышиная возня за золото и за власть. – Сидя на табуретке, Пимен левым ботинком грубо стучал по половицам, словно выгоняя гадёнышей на свет божий. – Всё у них исподтишка, по крысиному: то одного вождя придушили, то другова загрызли – отрава да пули, петля да ножи.
- А у народа разве не так?
- Нет. Наш народец убивает красиво, открыто. В бунтах и революциях духа, без корысти, без жлобства – а только за совесть и справедливость. Дубинами да палицами, топорами да косами. С рогатиной – что на медведя, что на власть. – Дедушка Пимен тяжеловато вздохнул, словно не лёгкая палка в руке у него, а пудовый мешок хлопот и обуз. – Мужика им не хватает, Юрец – стойкого да умного вожака. Может и вправду возьмёшься за дело, Скворец?
И он с многовековой тоской, но надёжливо, посмотрел в мои честные глаза.
Ну и кто после этого господа? а кто рабы – хотелось мне спросить отца Михаила, которого я дожидался в тенистом уголке у церковной ограды. После вечерней службы он ещё долго проповедовал с паперти, обращаясь к благоверным старушкам, не желающим уходить без ночного благословения.
- Что, Юрий – вам тоже понадобилось моё напутствие в завтрашний день? – Батюшка очень смешно протянул мне ладонь для пожатия: тыльной стороной так, будто я должен поцеловать ему руку.
Но я просто сжал её, от души, как сделал бы это со всяким другим сельским товарищем, или сердечным дружком.
Михаил посмотрел на меня, улыбнулся, чуть приникая своей черноволосой головой и пышной бородкой – как будто понимая странное божественное влечение меж нами, и нашими словами; но потом остранился, не попуская себя к более вольным жестам содружества.
- Так что у вас, Юрий? Снова секретные тайны желающей верить души?
- Да я и так верю, только немного иначе. – Мне желалось ему многое объяснить из своего ископаемого разума, который я получил не за пятёрочки в школе, а в самом деле выгрыз из родового чрева планеты, где спрессовались залежи скелетных костей творцов, талантов, созидателей – и их несуетных размышлений.
- Иначе – это не всегда в противоборство религиозным и общественным канонам, - успокоительно сказал Михаил, словно бы поощряя меня на безудержную откровенность. – Даже если вы в чём-то ошибаетесь, то я с благостью вразумления укажу вам на вашу ошибку… Но что если в ваших раздумьях о вере, и прочем, есть съедобное зернецо скрытой истины, о коей не ведают верховные иерархи? -
[justify] Он что – смеётся надо мной? Зачем он приплёл сюда иерархов, когда я зашёл к нему по товарищески – а не приполз как в прошлый раз ядовитой
Сразу видно, что мужик вы достаточно умный, Но ... то ли в голове у вас большой разброд, то ли нароком пишете с оглядкой и опаской за лишнее слово. Уж лучше бы вообще не писали на эту тему!!!
Начнём с того что даже Сатане не с кем отвести душу. Все ему под стать:
"и алкаши и гулящие бабы, вечно ноющие работяги и крестьяне, лицемерные и жадные Политики и Чиновники, завистливая и готовая перегрызть друг другу глотки Интеллигенция и Священники с неудовлетворёнными мечтами, желаниями, страстями и с кровавыми лоскутками обид, сожалений и тоски – вместо Целого Мощного Духа".
И тут же пониже: "... при нашем Общем Духовном Величии".
И откуда только ЭТО вы взяли ПРИ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННОМ КОНТИНГЕНТЕ".
Не спорю, были только отдельные индивиды, как протоиерей Александр Мень, положившие свои жизни ради Реформы Церкви.
Да, вообще-то вы сами против Реформы: Как бы чего не вышло. Уж лучше мы сами останемся с прежними мыслями, понятиями, да и Уровнем Жизни.
А оказывается, чтоб навести в стране Порядок "нужно всего лишь Патриарху и Президенту всего один раз выступить перед народом из телевизора ...".
А, вы, дорогой, не думали о том, что все беды в стране оттого, что Религия почивает на Государственные Субсидии (то есть на Особом Положении), а не на средства Прихожан.
Детский лепет у вас, ЕРЕМЕЙ, однако! Вы, хотя бы собственное имя писали с большой буквы, нельзя же себя самого так принижать!