1.
Рынок. Рядами пустые прилавки, крытые старым, местами рваным и сильно провисающим пузырями брезентом. Между рядов мусор в виде рваных газет, подсолнечной лузги, огрызков яблок, растоптанных помидоров и небольшой лужи огуречного рассола, вытекающего из-под одного из прилавков. Мгла, пыльная серая, почти непрозрачная. Дальше пяти метров все видимые предметы растворяются, и сами превращаются в эту непролазную мглу. Очень медленно пробираюсь по коридору из прилавков. Навстречу как из потустороннего мира начинают проявляться очередные прилавки, очередные островки мусора.
Ужасно чешется за ухом. Приходится на секунду присесть, и задней лапой остервенело отбарабанить себя по затылку. Вместо зуда за ухом в голове начинает расти тревога. Тревога какая-то тоскливая, потому что невозможно определить направление, откуда она исходит. Страшно хочется, есть, но как назло ничего, даже намека на запах съестного не попадается. Вот последний прилавок, дальше ничего. То есть решительно ничего не видно, пустота. Все одно сплошное серое колышущееся полотно пыли, за которым не угадывается никаких предметов и запахов. Вытянув вперед морду, долго до рези в глазах смотрю в это никуда.
- Мужчина, вы бумажник свой потеряли.
Дрожь пронизывает от шеи до кончика хвоста, который немедленно стыдливо прижимается к животу между лап. Оглядываюсь поворотом одной головы.
На сером фоне, плоская, как вырезанная из бумаги, женщина протягивает мой бумажник. Голос ее звучит как бы отдельно от лица - говоря, она даже не открывает рта. Успевает только мелькнуть рябое, широкое лицо, без каких бы то ни было особых примет. Дальше взгляд фокусируется только на ее руке больше смахивающей на руку тряпичной куклы, на которой пальцы только намечены, и стареньком потрепанном бумажнике псевдокрокодиловой кожи.
- Мужчина, ну что же вы? Берите. А то, не ровен час, останетесь без капиталов – засмеялась неправдоподобно визгливо и как-то даже оскорбительно, даже ушам стало больно. Наверное, тоже с закрытым ртом - кроме самого бумажника в этот момент ничего не вижу.
Наконец, оцепенение проходит, беру бумажник в руки и бормочу себе под нос
- Давно пора было его уже выбросить. В нем только что блохи не завелись. Впрочем, спасибо. Огромное спасибо. Он мне дорог… дорог, как память о…
Собственно говорю я это, а вернее сказать, отчаянно вру уже в пустоту – рядом опять никого, и ничего. И только откуда-то вдруг из пелены серой проступает часть толстой когда-то оштукатуренной, а теперь облупившейся колонны, как часть географической карты с очертаниями неведомых материков, обозначенных трещинами. Откуда здесь колонна?
Вру я сознательно. Я знаю, даже не открывая бумажника, что в нем должен лежать «деревянный» полтинник, а в самом дальнем и узком отделении еще полтинник, но уже бледно-цветной «еврухи».
И все же я не уверен, что все мои последние «капиталы» на месте, а потому с легким волнением открываю кнопку застежки и…
И просыпаюсь.
Я лежу, вдавившись левой щекой в подушку с уже прилично грязной наволочкой. Открываю только правый глаз, потому что в левом виске притаилась тупая, ноющая боль и двумя своими щупальцами медленно орудует изнутри закрытого глаза и где-то возле темени. Старый номер газеты «МК», пришпиленный к окну вместо занавески поделен надвое. Верхняя часть розовая от косых утренних лучей солнца, а нижняя темная и зеленоватая. Про себя отмечаю, что это верно от листьев яблони, что справа от окна - такой вот отсвет. На стене против окна слегка подрагивает заблудившийся солнечный зайчик.
Очень душно. Забыл ночью… или когда я там заснул, не помню, отключить обогреватель. Как впрочем, и компьютер, который теперь своим вентилятором наполняет комнату тихим гуденьем.
В груди сердце колотится о ребра. Кажется, я капитально угорел. Заставляю себя оторваться от подушки и, все также, не открывая левый глаз, чуть приоткрываю дверь. Сразу же по телу пробегает мелкая дрожь от хлынувшего в комнату свежего холодного воздуха, и я опять ныряю в кровать под два тонких байковых одеяла, сверху которых еще офицерская, без погон, почти новая шинель, от которой пахнет чем-то совсем непонятным.
Через минут десять боль понемногу сворачивает свои щупальца, но оставлять свое привычное место в виске явно не собирается. Тем не менее, она разрешает немного привести и упорядочить мысли, до этого отдельными клочками фраз, шуршащими в голове. И первая более-менее стройная мысль – а собственно, где мой бумажник? Он должен быть во внутреннем кармане куртки, а куртка висит на кухне. А на кухне теперь холод собачий, а потому сейчас идти и проверять его наличие, по крайней мере, безрассудно. И потом, что его проверять, когда и так точно известно, что всей наличности в нем, пятьдесят рублей, мелочи наберется рубля два и… в дальнем узком отделении должны быть пятьдесят евро. Но они на самый крайний случай. Выходит, что с финансами у меня предкризисная ситуация. Если учесть, что даже куска хлеба не осталось, позавчера кончился. И тут же пытаюсь себя успокоить, что если бы сидел эту зиму в городе, то деньги бы кончились бы еще до Нового года, а так вот… дотянул… какое сегодня число, вот только бы вспомнить. То, что где-то конец апреля, точно, а вот… впрочем, не важно и это. И хотя холодный конец месяца, все равно - перезимовали и ладно. Теперь будем думать дальше.
Как ни крути, но придется ехать в Москву. Да, кажется, и делать здесь на даче больше нечего. То, ради чего, замуровал себя на всю зиму, сделано, пора двигаться дальше. Можно этот полтинник потратить на продукты сегодня, крупы купить, масла, хлеба… может, еще на банку тушенки хватит. Но тогда на электричке придется ехать зайцем. Ну и ладно, а почему бы и не зайцем? Если все правильно рассчитать, можно избежать встречи с контролерами. Да запросто. Так что было бы неплохо пожрать чего-нибудь, а потом… потом можно и зайчиком попрыгать. На метро надо червончик оставить, но тогда на тушенку точно не хватит. Да, хрен с ним, с метро, ноги пока свои, не казенные.
От одной только этой мысли полегчало. Но… отбросил одеяло и, всунув ноги в сапоги, накинув на плечи ватник, выскочил из комнаты. Ключ от входной двери как всегда прокручивался, и только после пятого или шестого оборота, поддался. Трава покрыта инеем и хрустит под ногами. Заморозки на почве, как говорят синоптики. До туалета, что в конце участка, нужно идти метров тридцать. Оглянувшись на соседние дачи, отлил прямо за углом под яблоню. На душе стало гораздо легче, даже ухмыльнулся, вспомнив какой-то анекдот, суть которого как раз и состояла в том, что душа человека находится как раз под мочевым пузырем.
Солнце, которое казалось, разбудило, отбросило к чертям весь этот нескладный собачий сон, оказалось обманчивым. С запада наползали сплошные серые тучи, грозящие дождем. Вот еще проблема – до дождя смотаться в магазин. А до него, до этого самого… до деревни, километра два через лес. А в лесу еще сыро и холодно. Ну, заныл. А как всю зиму таскался, в слякоть да в мороз? Так что, сейчас умоемся, приведем себя в мало-мальски приличный вид и вперед.
Вчера, обещали, наконец, дать воду, дачников ждут уже. Делаем вывод, что сегодня может быть пятница. Но газ пока не включили. Зачем-то проверил наличие воды в рукомойнике, повешенном на прошлой неделе возле летней кухни – пусто, а вроде бы наполнял. Есть еще, правда, в доме полведра воды, очень уж не хочется идти на соседнюю линию участков к колодцу.
Пошел в дом и зашел впервые с осени в туалет в доме – если нет воды, так чего и заходить. Здесь единственное зеркало во всем доме. Открыл кран. В трубах засвистело, зашкворчало и, наконец, полилась тонкой струйкой ржавая, красно-бурая вода. Открыл кран побольше и стал ждать, когда вода станет чище, и только теперь взглянул в зеркало.
Бог ты мой, старик совсем. Борода несуразная – наполовину седая, на голове черте что творится – леший какой-то из страшной детской сказки. За зиму здорово похудел и, даже не смотря на бороду, видно, что щеки слегка ввалились, одни скулы торчат и глаза какие-то полубезумные. Должно быть, так выглядел Робинзон Крузо, когда его подобрали на острове. Только он наверняка был дочерна загорелый, а этот леший в зеркале с нездоровой желтоватой кожей, скорее похожей на пергамент. И как назло лезвия кончились. Впрочем, можно что-нибудь придумать. Например, взять ножницы и постричь эту растительность – сотворить некое подобие интеллигентской бородки образца семидесятых годов. Если при этом прилично одеться, то вполне сойдет – в Москве за бомжа не примут. Значит, за дело.
Пока занимался туалетом, все же пошел дождь. Дождь тихий, задумчивый, мелкий и почти наверняка зарядивший в своей неспешности на целый день. Уже через десять минут, звонкие полновесные капли защелкали с крыши по бетонной отмостке, зашуршали по листьям деревьев, скатываясь в уже вовсю зеленеющую траву.
Дача по местным меркам небольшая - щитовой «сарай» с тремя небольшими комнатушками, кухней и большой застекленной верандой. К веранде же пристроена летняя кухонька с печкой барбекю. Летом в этом садовом кооперативе кипит жизнь, а сейчас, разве что самые закоренелые мичуринцы приезжают, и что-то с землей колдуют. А зимой так и вообще почти никого, далековато от города – красота.
[justify]Дача на зиму досталась через знакомого, который в свою очередь узнал о ней от знакомого… ну, и так далее. Известно одно, что хозяева появятся только летом... А когда узнал, что на даче есть еще и компьютер, который правда может только работать как редактор и через каждое предложение требуется сохранять… но это не важно, ко всему такому быстро привыкаешь. Вот этот «механизм» все и решил – ухватился за этот вариант, к тому же халявный, и ни одного дня не пожалел. Были другие возможности и гораздо удобнее, и в Москве. Но в Москве не смог бы отделаться от… в общем, от всех их. А сюда, эти «все», слава Богу, дорогу не знают, сам искал и блукал порядочно, пока нашел. Одним словом, повезло на все сто. В конце ноября определился в эту берлогу и пожил, как хотел. Позвонил только Архарову, сообщил, где меня искать в случае чего. И