Май 1941 года в Ленинграде выдался на редкость холодным и промозглым. В коммунальной квартире, на проспекте Обуховской обороны царила суета и неразбериха. Я собирала своих внучек Надюшу и Галочку везти в Белоруссию, в деревню к нашим родственникам. Там и отдохнут, и сил наберутся, да и погода там потеплее будет.
Надюша пухленькая девочка с ясными голубыми глазами и светло-русыми кудрями, всегда задумчивая и серьезная, ей всего 8 месяцев. Галочка темноволосая живая кареглазая хохотушка, старше сестры на три года.
– А где розовая кофточка Надюши?
– Да здесь, на комоде. А Галкину игрушку любимую взяли?
– Не забудь упаковать смесь для Надюшки!
Нина, моя дочь, хлопочет на кухне, собирая небольшую корзинку с перекусом, ехать предстояло на поезде, дорога неблизкая, да и девчонки еще маленькие.
– Мама, ты все собрала? Я как только освобожусь с работы, сразу к вам туда приеду. Тебе полегче будет. – Нина выглянула из-за угла кухни.
– Да вроде ничего не забыли, ну все присядем на дорожку, – я присела на стул в коридоре. Девчонки удивленно смотрели на взрослых, и чего такая кутерьма сегодня с утра.
На платформе небольшого поселения Гуревичи, меня встречала моя троюродная сестра Алевтина.
– Якія дзяўчынкі бледныя. – такими словами она меня встретила.- Ну нічога, нічога на малацэ, ды на свежым паветры хутка станеце пригожы дзуяйчинами.[sup]1[/sup]
Дом сестры стоял на краю деревни. Такой теплый уютный, в нем пахло молоком и свежим хлебом. Наступало жаркое лето 1941 года.
Утро 22 июня начиналось как обычно – со всех дворов на Большак, протяжно мыча, медленно, поднимая пыль по дороге, выходили коровы. Пастух местный парень весело переговаривался с хозяйками.
– Эй, Сямён, ты маю коровушку прыгледзь лепш!
– Хорошо, гаспадыня, а замуж пойдзеш за мяне?
– Дурань ты, Сямён, балбатун!
– Вунь хай Міхалаўна ідзе замуж за цябе! [sup]2[/sup]
Так шутя переговариваясь, встречали жители Гуревичей новый день.
Как немцы оказались в селе, никто так и не понял. Так все быстро произошло, мы не успели ни уехать, ни спрятаться, ни убежать. По дороге, поднимая клубы пыли, мчались мотоциклы, машины, слышалась грубая немецкая речь. Деревенские жители молча стояли возле своих изгородей, их лица выражали испуг и непонимание. Как только из машин стали выпрыгивать немецкие солдаты и расходиться по дворам, жители стали прятаться в домах. Я увела девочек с улицы, Надюшу посадила в кроватку, а Галочку играть на полу, возле печки. Сама села у окна и стала смотреть на улицу. Сердце билось так сильно, что казалось его можно услышать, в голове путались мысли, что происходит? Во дворе появились немцы, они гоготали, переговаривались на своем гортанном языке, вели себя словно хозяева. В животе все сжалось от страха, что делать? Куда спрятаться? Алевтина сидела рядом со мной, лицо ее побелело, когда она увидела, как солдаты стали открывать хлев, один из них что-то крикнул и вывел во двор корову. «Ах, ты ж ірады што робяць»[sup]3[/sup], - она закрыла рукой рот, чтобы не заплакать в голос. Из хлева понеслись куры и солдаты, хохоча, гонялись за ними по двору. Другой, уже из свинарника, вел толстую свинью, она визжала и упиралась всеми ногами, он тащил ее на веревке. Его товарищи смеялись, показывая пальцем то на него, то на свинью, при этом что-то кричали. Алевтина, не удержавшись выскочила во двор, и с кулаками набросилась на солдат. Те, нисколько не церемонясь, грубо оттолкнули ее, она упала, подняться ей уже не дали. Один из солдат со всего маху ударил прикладом винтовки по голове. Тело Алевтины дернулось и замерло, сбоку по виску стекала тонкая струйка крови. От ужаса происходящего я оцепенела, потом схватив Галочку вбежала в комнату, подхватила Надюшу и села на кровать. Сердце щемило от боли и страха за себя и девочек. Прижимая их к себе, я плакала и шептала «все будет хорошо, все будет хорошо». Но я уже не верила, что так будет.
Вечером, когда пьяные немецкие солдаты прекратили ходить по деревне и орать свои песни, я похоронила Алевтину возле ее любимой яблоньки. Слезы текли по щекам безостановочно, не так я себе представляла этот день. А самое главное я не знала, что ждет меня впереди. Домой вернулась усталая и разбитая. Умылась холодной водой, смывая пот, слезы и грязь. Не было сил подумать о происходящем, я легла вместе с девочками на кровать и моментально уснула.
Утро началось с того, что по громкоговорителю, коверкая слова какой-то толстый фриц приказывал всем собраться на площади у правления сельского совета. Со дворов потянулись люди. Я подхватив Надюшу на руки, и взяв за руку Галю, тоже пошла вместе со всеми. Шли молча, даже не глядели друг на друга. На площади перед правлением сельсовета, в окружении немецких солдат, стоял высокий офицер, тонкие черты лица, ястребиный нос и холодные серые глаза – это то, что я сразу увидела и запомнила.
– die Macht der Sowjets ist weg, jetzt bin ich eure Macht, - прозвучал сильный хрипловатый баритон. Толпа сжалась, повисла тягостная тишина. Толстый фриц, тот, что разъезжал утром с громкоговорителем, перевел слова «власть Советов ушла, теперь я ваша власть». После чего нам кратко зачитали наши права, а точнее обязанности, ибо прав больше не было. Немецкий офицер прошел вдоль толпы и указывая на того или иного жителя отдавал приказания. Подойдя ко мне, немец внимательно посмотрел на моих девочек, и что-то сказав, прошел дальше.
Следующие несколько дней в деревне продолжалось мародерство немецких солдат. Со двора уводили коров, свиней, коз, забирали ценные вещи. Если кто-то пытался хоть как-то это оспорить, солдаты просто били. Это было страшное время, мы не знали как себя вести с новыми хозяевами, а они чувствовали себя именно хозяевами.
Я вместе с женщинами ходила на работы в поле, на которые нас сгоняли солдаты. Каждый раз оставляя девочек одних, мое сердцем наполнялось страхом и тоской. Я не могла ни о чем думать, лишь о том, как там мои малышки. Но однажды в моем доме появился тот самый немецкий офицер. Я как раз собиралась выходить из дому и как обычно девочек закрыла в маленькой комнате. Неожиданно дверь распахнулась и на пороге появился высокий поджарый немец. «Ich werde hier wohnen»[sup]4[/sup], - четко произнес он и вслед за ним маленький юркий немчик, в выгоревшем обмундировании с блестящей от пота физиономией, внес чемоданы и поставил их возле печки.
Теперь в доме хозяйничал «малыш» Ганс, готовил обеды, убирал. Я чувствовала себя гостьей в собственном доме. В первый же день Гнас нас выселил в сарай, я как могла там устроила девочкам место для сна, сделал небольшой манеж, где оставляла их на время работы. Еды стало не хватать на меня и малышек, все запасы забрал Ганс для немецкого офицера. Поэтому иногда приходилось кормить ребятишек картофельными очистками, которые Ганс, как собакам, оставлял у порога дома в миске. У Галочки появилась сыпь на теле, от того, что мыть девочек не было возможности. Офицер баню топил для себя, а мыть в доме не разрешал Ганс. Приходилось искать время, чтобы и накормить, и помыть малышек.
В деревне стали угонять молодых юношей и девушек в Германию. Произошли первые казни жителей, перед каждым таким показательным наказанием, нас собирали перед Сельским Советом. Это было тяжелое время и мне трудно вспоминать об этом, иногда память даже блокирует особо жуткие воспоминания.
