В доме вкусно пахло едой, так, что мой желудок скрутило и стало подташнивать. На столе стояла картошка, соленья из погреба, в миске дымилось мясо, я громко сглотнула слюну. Галочка потянула руки к столу, но я отдернула ее, боясь реакции немца. Офицер сидел за столом, посмотрев на детей жестом приказал подойти. Он смотрел на Наденьку, взяв со стола кусок хлеба протянул ей. Она схватила маленькими ручонками и посмотрела на меня, потом на кусок хлеба, а затем откусила кусочек. Немец засмеялся, в этот момент его холодные глаза заблестели и вокруг глаз появились морщинки, все лицо сделалось как будто добрее. Второй кусок хлеба он протянул Галочке. Нас вывели из дома, и мы снова оказались в сарае.
Через несколько дней наш двор огласило громкое мычание коровы, вернулась наша Бурушка. Я загнала ее в хлев, теперь у нас появилось молоко, пусть немного, ибо Бурушка тоже недоедала, но все-таки. Нам разрешили вернуться в дом, в нашу маленькую комнатку. Иногда, долговязый офицер брал на руки Наденьку гладил ей волосы, кормил шоколадом и что-то напевал на немецком “Schlief meine Prinzessin, schlief deine Augen”[sup]7[/sup].
Летом 44 года, бои стали приближаться и к нашей маленькой деревушке. Разрывы снарядов, рев самолетов и танков вызывал одновременно и ужас, и в тоже время надежду, наши скоро придут и наступит конец мучениям, смертям и голоду.
Вы можете сказать, разве это история о войне? А где же подвиги, где герои? Да, в моей истории нет подвигов и нет героев. В ней есть просто история женщины, пережившей ужасы оккупации, и молящейся каждый день об одном “Господь, дай нам выжить”. Моя мама, Надежда Александровна Минаева (Егорова), вернулась в Ленинград в 1948 году, ей было 8 лет. Город жил новой послевоенной жизнью, заново отстраивался пленными немцами. И она иногда приносила им в кармашке своего передника кусочек хлеба, спрятанного за обедом. Высшая степень милосердия к поверженному врагу, но это уже совсем другая история….
