Той же монетой.
I
Маски
Марентия поднимается над рекой, как корона из мрамора.
Белый и нежно-розовый камень ее стен сияет под солнцем так, будто сам Свет избрал ее пристанищем. Фасады дворцов отделаны гладкой штукатуркой цвета слоновой кости, крыши, - огненно-красная черепица, будто застывшая кровь заката.
Город пахнет садами. За коваными оградами цветут апельсиновые деревья, кипарисы вычерчивают темные линии на фоне белых стен, фонтаны журчат в тени аркад. Внутренние дворики, мозаика мрамора и зелени, где мраморные нимфы смотрят в чаши с водой.
Центральные площади вымощены белым камнем, ослепительно чистым. В их центре возвышаются стелы, гладкие, строгие, с высеченными именами древних родов. Говорят, что камень этих стел, еще имперский.
И над всем этим, - Базилика. Ее купол возвышается над городом как небесный свод. Белый мрамор стен, розовые полосы на фасаде, бронзовые двери, покрытые рельефами побед и мученичества. Внутри, золото, фрески, свечи, полированный камень пола, отражающий свет так, будто под ногами гладкая вода. Золото здесь течет мягко, как солнечный свет.
На улицах люди в пестрых платьях. Ткани яркие: изумруд, кармин, сапфир. Шелк, бархат, расшитые рукава. Здесь любят цвет, словно сама жизнь - это праздник, несмотря ни на что.
Начищенные латы стражи сверкают так, что в них отражаются прохожие. Плащи, цвета герцогского дома. Алебарды прямые и безупречно отполированные. Они не кричат, не грубят, но смотрят внимательно. Это город богатства, а богатство требует порядка.
Но если уйти от сияющих площадей…
Улицы становятся уже. Мрамор сменяется потрескавшейся штукатуркой. Сады, редкими двориками с пересохшими колодцами. Запахи меняются. Сырость, дым, гниль. Старый город, еще имперский по планировке, но изломанный временем. А под ним - катакомбы.
Подземные залы давно сгинувшей Империи, некогда огромной и единой. Коридоры, крипты, залы с колоннами. Некоторые ходы обвалены. Некоторые запечатаны. По ночам из люков тянет холодом.
На западной окраине центральных кварталов Марентии возвышается палаццо Касскара, не крепость, а демонстрация власти через красоту.
Высокая кованая ограда окружает владение сплошным черным узором. Решетка тонка и изящна, но ее линии выверены так строго, что в них чувствуется сила. Навершия посеребрены, и на каждом, железная лилия, вытянутая, будто копье, устремленное в небо. В сумерках серебро ловит последний свет, и кажется, что весь периметр дома мерцает холодным сиянием.
За воротами, подъездная аллея, выложенная светлым камнем. Она выводит к круглому фонтану перед фасадом. Вода падает в мраморную чашу почти бесшумно, создавая ощущение спокойствия и уверенности. Позади фонтана, - фронтон особняка, опирающийся на стройные колонны. Камень белый, с легкой розоватой прожилкой, словно кровь, навсегда застывшая в мраморе.
Полукруглая лестница охватывает вход широким жестом. Ступени идеально отполированы, ни трещины, ни скола. Двери высокие, темного дерева, с тонкой резьбой и бронзовыми накладками.
Террасы и балконы опоясывают здание. Кованые перила перекликаются с оградой, но здесь они тоньше, воздушнее. Днем на них падает солнце, ночью - свет факелов и фонарей. С верхних балконов открывается вид на сады, и те, кто стоит там, видят весь курдонер, как на ладони.
Позади дома не просто сад, а тщательно продуманная композиция. Аллеи вычерчены с математической точностью. Беседки с тонкими колоннами стоят у прудов, где вода отражает небо, как зеркало. В глубине, - статуи.
Люди, застывшие в камне, выглядят так, будто еще мгновение и они сделают шаг. Мускулы, складки ткани, выражение лиц, все на грани невозможного. Ни единого изъяна.
Музыка струится через открытые окна, скрипки, виолы, легкий перезвон стекла. Залы освещены сотнями свечей. Шелк и бархат гостей переливаются в золотом свете. Смех, тихие переговоры, шепот союзов.
Экипажи один за другим останавливаются у круглого фонтана. Кучера сдерживают лошадей, лакеи распахивают дверцы. Камень курдонера стучит каблуками знати. Гербы на дверцах карет сверкают позолотой.
Касскара принимают всех, но доверяют немногим.
Покои Эстеллы располагались в восточном крыле дворца Касскара, там, где террасы нависали прямо над садами. Высокие купольные двери, обрамленные тонкой резьбой, выходили на просторную террасу. За тяжелыми бархатными занавесями, густо-алого цвета, угадывался вечерний свет и мягкое колыхание кипарисов.
Комната была наполнена шелком. Покрывало на широкой кровати переливалось перламутром, балдахин струился мягкими складками, словно облако, удерживаемое золотыми кистями. Подушки, расшитые серебряной нитью. Пол, мозаика из светлого и розоватого камня, отражающая мерцание свечей. На стенах, зеркала в тонких позолоченных рамах, удваивающие свет и пространство.
Возле будуара стояли три служанки. Одна аккуратно затягивала корсет платья, тугие шнуры скользили сквозь вышитые серебром петли. Другая поправляла кружево на рукавах. Третья держала поднос с украшениями.
Платье Эстеллы было создано для бала-маскарада: светлое, почти жемчужное, с тончайшими кружевами на плечах и груди. Мелкий жемчуг был вшит так густо, что ткань мерцала, словно утренний иней. Серебряная вышивка извивалась по подолу узором виноградной лозы.
- Госпожа, прошу, не двигайтесь, - вздыхала служанка, пытаясь припудрить лицо белилами.
В уши осторожно вставили серьги из белого золота с крошечными ярко-красными рубинами. Камни вспыхнули в свете свечей, живые искры среди холодного серебра.
Дверь распахнулась и в покои вошел граф Эцио Касскара. Без спешки, но с той уверенностью, которая всегда сопровождает человека, привыкшего к власти. В руках он держал золоченую клетку.
- Девочки, поторапливайтесь, гости уже собрались, - произнес он мягко, ставя клетку на стол будуара.
Внутри вспорхнула канарейка, солнечно-желтая, живая, звенящая. Она мгновенно защебетала, и весь блеск комнаты померк перед этим маленьким комком света.
Эстелла ахнула. Она подбежала к отцу, забыв о корсете и пудре, и обняла его так стремительно, что служанка с пуховкой едва не уронила ее на пол. Шнуры платья снова ослабли.
- Папа!.. Она моя?..
Граф улыбнулся, чуть прищурившись.
- Для самой прекрасной дамы сегодняшнего вечера.
Эстелла смеялась, сияла, тянулась к клетке, и канарейка отвечала ей звонкой трелью. Служанки, переглянувшись, начали метаться вокруг госпожи, пытаясь завершить приготовления.
- Госпожа, прошу вас…
- Корсет снова распустился…
- Лицо, госпожа, еще немного белил…
- Не крутитесь, умоляю…
Они лавировали вокруг нее, поправляя складки, вновь затягивая шнуровку, расправляя жемчужные нити, которые сбились от резкого движения. Платье шуршало, серебряная вышивка искрилась в беспокойном свете свечей.
А за высокими дверями уже звучала музыка.
С террасы тянуло ароматом ночного сада. Внизу, у фонтанов, прибывали последние экипажи. Вечер начинался.
И в роскоши этого мгновения, - золото, шелк, смех, трель канарейки, было что-то хрупкое. Слишком совершенное, чтобы длиться вечно.
Гости уже заполнили главный зал. Под сводчатым потолком висели тяжелые люстры из позолоченной бронзы, ярусы кованых ветвей, усыпанных десятками свечей. Пламя колыхалось от легкого движения воздуха, отражаясь в зеркалах и полированном мраморе пола. Воск медленно стекал по подсвечникам, добавляя в сияние легкий аромат теплого дыма.
По углам зала горели золоченые торшеры, их стеклянные колпаки усиливали свет, делая пространство почти дневным.
Музыка лилась со всех сторон. Виолы, лютни, флейты.
Звон хрусталя, смех, негромкие разговоры, все смешивалось в единую живую ткань вечера.
Графиня Катерина Касскара стояла в окружении дам. Даже под черной маской, расшитой жемчужным кружевом, ее осанка выдавала хозяйку дома. Плечи прямые, подбородок слегка приподнят. На ней было платье глубокого сапфирового цвета, расшитое серебром.
Рядом с ней беседовали: синьора Ливия Беллани, в маске цвета слоновой кости; донна Изабелла Моренти, чье платье переливалось темным изумрудом; синьора Виолетта д’Арконти, с золотым пером на маске.
Вокруг них скользили слуги, без масок, но в безупречно одинаковых ливреях. В сиянии драгоценностей и шелков их выдавали только покорные, чуть отстраненные стойки и внимательные взгляды. Они двигались тихо, почти невидимо, словно тени, поддерживающие блеск чужого великолепия.
Эцио Касскара наблюдал все это с легкой усмешкой. Несмотря на маску, он узнал Катерину мгновенно. По жесту руки. По наклону головы. По тому, как вокруг нее образовывалось свободное пространство, невидимый знак статуса.
Он обменялся приветствиями с несколькими высокородными господами: маркиз Алессандро ди Веральди, в серебряной маске с узкими прорезями; синьор Рикардо Сфоренца, чья черная маска была украшена тонкой золотой нитью; барон Лоренцо дель Вальмари, в маске цвета красного вина.
Учтивые поклоны. Несколько дежурных фраз. Улыбки, скрытые тканью.
«Какой смысл в масках, - подумал Эцио, - если мы все равно узнаем друг друга по походке, по голосу, по привычке держать бокал?»
Маскарад лишь условность. Настоящие лица здесь никто никогда не снимает.
[b]С
