— А всё-таки? — спросил Дима, не выдержав.
Алла улыбнулась и сказала:
— Тут год считают не по числам, а по тому, когда у города появляется желание жить заново.
Привратник усмехнулся:
— Красиво, но неправда. Первый состав пришёл весной. Вот и празднуем.
Летописец подался вперёд, заговорил мягко, как будто читал летопись:
— По легенде, первым был мальчик. Обычный беспризорник. Он заснул на вокзале и увидел сон о поезде. Вошёл в вагон — и проснулся уже здесь. С тех пор поезда приходят в четыре сорок семь, в ту минуту, когда сон и явь ещё держатся за руки.
Хозяйка, подавая пироги, добавила:
— А я слышала, что сама Тагра — сон. Люди видели одно и то же во снах, и сны не рассосались, а слиплись. Вот и получился город. Потому и Новый год весной: самые яркие сны снятся под утро.
Старик с кусочком зеркала усмехнулся:
— А я скажу так: Тагра каждый год проверяет нас. Если после зимы люди ещё могут радоваться — значит, город жив. Вот и весь праздник.
Мы подняли кружки слухни. Летописец заглянул в свою и сказал:
— Вкус сна не помнишь, а удовольствие остаётся. Из этого удовольствия и варят слухню.
Дима сделал глоток, закивал:
— Теперь понятно, почему она у меня всегда разная. Сны ведь не повторяются.
Алла чокнулась с ним и сказала:
— Главное, что она никогда не горчит. Даже если сон был тяжёлым.
В трактире шум стоял такой, что казалось — стены дрожат. Но всё это не было хаосом: смех, песни, крики складывались в один общий ритм. Город праздновал через нас.
Хозяин трактира поднял руку. Гул в зале сперва покачнулся, потом постепенно стих. Часы на стене отсчитали двенадцать ударов — не зимнюю полночь, а нашу весеннюю отметку, когда новый год, по мнению здешних жителей, входит в двери без стука.
На миг стало так тихо, что даже дребезжание ложки, сползшей с края тарелки, показалось оглушительным. Мальчишка рядом перехватил её пальцами и аккуратно положил обратно, словно от этого зависело что-то важное.
Я всегда думаю: тишина — тоже звук, просто слишком широкий. Сначала слышишь себя, потом стены, потом — весь дом. А потом вдруг накрывает ровный, спокойный ритм, будто сам город делает шаг и ждёт, заметим ли мы.
Алла смотрела в окно, Дима — в ладонь с пуговицей. Летописец даже не пытался что-то записывать: у таких минут нет строчек. Привратник держал кружку двумя руками и впервые за вечер не иронизировал.
Тишина продлилась долго. Никто не спешил её прервать. И когда хозяин тихо постучал ложкой по стеклу, зал выдохнул разом — с облегчением, как после задержанного дыхания в воде.
— Чтобы всем хватило места! — крикнули из угла.
— Чтобы то, что потеряно, нашлось, — откликнулся соседний стол.
— Чтобы поезд приходил вовремя! — добавил какой-то зануда из привратниковского братства, и все засмеялись.
Первые, а, стало быть, самые важные слова года разлетелись по залу, как искры из печи. Хозяйка вынесла блюдо с печеньем, в центре которого лежала стопка записок.
— Старый обычай, — сказала она. — Пишешь слово, которое хочешь утащить с собой в новый год, прячешь под кружку соседа.
Я развернул бумажку и увидел две буквы: «Жи». Что имел в виду автор — жизнь, жир или жимолость — так и осталось тайной.
— У меня «Смелость», — сказал Дима и спрятал записку обратно, как письмо с грифом «Совершенно секретно».
— А у меня «Тихо», — усмехнулся Летописец и пожал плечами.
Мы вышли на улицу уже в разгар веселья. Музыканты играли прямо на площади: скрипка тянула длинные ноты, дудка перебивала её, барабан держал шаг для всех, даже для тех, у кого две левые ноги.
На камнях танцевали подростки, женщины в ярких платьях, кто-то босиком. Фонари в небе двигались вместе с музыкой, подмигивали то зелёным, то золотым.
— Пап, смотри, они танцуют, как волны, — Дима дёрнул меня за рукав.
Мы с Аллой переглянулись. Ну, вот, наконец, и это слово прозвучало. Легко и естественно, словно всегда так и было. Возможно, это слово и было самое главное, что принёс новый год — ещё одну мою нужность.
Я хотел ответить, но Алла опередила. Она смотрела на всё это, и в её взгляде было что-то новое, непривычное. Обычно она проверяла мир взглядом, будто искала слабое место. Сейчас же глаза блестели, и на губах играла улыбка.
— А пойдём-ка тоже танцевать, — сказала она вдруг.
И сама удивилась. Я видел это по её лицу: она и не помнила, когда в последний раз хотела танцевать.
Мы шагнули в гудящую весеннюю ночь Тагры. Фонари светились над крышами, слухня шептала свои сны, и впервые в жизни я встречал Новый год не как зритель.
