Выздоровление
Усилия Дэвида тоже не увенчались успехом: результат был плох, от стрельбы его оружием проку было мало. Он оставил это дело и сосредоточился на алебардах. Это стало получаться хорошо, и даже неплохо получилась пушка-алебарда. Взрослые, человек пять, натягивают тетиву, и враг получает град камней. Кому это понравится? Жителям близлежащих посёлков предложили построить такие же, но решение принималось старейшинами, а они не хотели терять силы трудоспособного населения на оборону, когда армия нуждалась в продуктах и одежде. Считалось зазорным думать о себе, а не о других.
Дэвид и не думал о себе. Теперь его заботой было сохранить население деревни не только от голода, но и от вражеских пуль. Доктору он предложил обучить девочек старшего возраста искусству врачевания раненых. На это он получил «добро» от старейшин. Доктор уже проводил занятия в классе, в большой комнате своего дома, и на поляне, когда желающих приходило много. Из других деревень к родственникам погостить приводили старших дочерей, и те тоже учились искусству врачевания: накладывать повязку на рану, составлять мази и растворы для промывания ран, а также делать бинты для перевязок. Кому это было интересно, оставались заниматься у доктора, другие уходили помогать родителям: им не вменялось в обязанность, только если есть желание. Но зато, когда доктор принял экзамен у оставшихся "курсисток", и дал «добро» на оказание медицинской помощи раненым, другие задумались, ведь это участие в боевых действиях, а значит – помощь братьям. Но следующий набор доктор делать не стал: сил на преподавание уходило много, а посетители приходили и ждали помощи доктора вместо работы. «Обучат себе помощников сами, – заключил доктор в разговоре со старейшинами, – справятся!»
Дни шли за днями, осень наступила быстро, подули ветры. Зима была на подходе, в горах она приходит быстрее: раньше ложится снег, и уже не тает до весны. Пока снег не выпал, закончены были все подготовительные работы к зимовке деревни. Охотничий сезон был в самом разгаре. Добычу охотники относили в деревню, шкуры подготавливали к выделке, затем отправляли в другую деревню, где шкуры выделывали и шили одежду на продажу. Выделанные шкуры и готовую одежду меняли на оружие и патроны для армии. Зверя было немного в этом году. Охотники не били всех подряд, а выбирали самых бесполезных для размножения, самок не трогали.
Деньги не существовали у этого народа, обмен был привычным делом. Регулировался обмен старейшинами, перепроизводство не допускалось. Рынков, где мог бы проходить такой обмен, не существовало, были в общине сдаточные пункты. Сдал работу, получил необходимое – не больше, чем у других. Зато оказывать посильную помощь, кому тяжело было исполнять свои обязанности, было нормой, никто этим не хвалился. «Люди не способны к порокам», – решил для себя Остин. Он уже ходил по дому, помогал Кнеду: оформлял карты, пока тот обследовал вместе с охотниками новую тропинку – куда ведёт и чья она, зверь протоптал или враг что-то измышляет.
Такого никогда не было – карты были придумкой Остина, но военным это понравилось: меньше плутать придётся, и охотников в проводники брать не нужно. Да и знают ли охотники чужую охотничью территорию? Война не будет разделять, карты могут сильно пригодиться. Хорошо бы с высоты птичьего полёта сфотографировать, но это могло быть в другой жизни Остина: здесь самолётов не было, по небу не летали – слыхом не слыхивали. Однако про разные штуковины в соседних племенах слухи были, но это не самолёты, заключил юноша, они ревут так, что не скроешь. А что если аэроплан, парящий в воздухе? И Остин представил Кнеда на высоте птичьего полёта, но тут же отверг эту мысль, здесь это не годилось. А вот шар, воздушный шар наполнить горячим воздухом? Это было бы вполне осуществимо здесь, даже Остин сам мог лететь, не рискуя жизнью мальчика, но что-то подсказывало, что это не под силу ему сейчас.
Выздоровление не наступало полностью: улучшения сменялись нагноением. Снов почти не было, сумрак ночи сменялся днём. Ночной бред довершал картину: всю ночь Остин метался по постели, кричал, съёживался в комок, лепетал по-детски что-то, кричал громким голосом на кого-то, и снова успокаивался перед пробуждением. Наутро ничего не помнил, говорил, что ничего не снилось. Кнед и Дария безропотно сносили это, ведь Остин болел и мог умереть в любой день, так подготовил их доктор. Бессонные ночи не такие страшные, как уход из жизни Остина, о бреде ему не говорили: пусть думает, что спит, как все – тихо.
Тему о лабиринте он не поднимал до поры, пока не соберётся с силами обследовать самому. Кнед и сам не спешил, ему было известно, что охотники побывали внутри – ничего кроме стен не обнаружили. Проходы кружили вокруг центра и уходили вглубь горы. Там где-то заканчивались ходы, глубоко под землёй, причину постройки выяснить не удалось, вход засыпали камнями, охрану сняли. Об этом рассказал Дэвид, отвечая на просьбу Остина сопроводить его до входа в пещеру.
– Я и сам там бывал, видишь ли, не очень это похоже на постройку древних людей, слишком гладко всё отшлифовано, и стены укреплены от обвалов. Далеко я не ходил: одному трудно и опасно, но охотники прошли далеко, так ничего и не обнаружив. Вода есть, капает со стен и уходит в резервуар – всё устроено нарочно, так, будто есть причина для такой предусмотрительности. Воздух чистый, даже далеко от входа в пещеру дышать легко – это и охотники заметили, но что там, в глубине, они не знают и идти не решились, сочли лабиринт бесполезным. Но мы с тобой знаем, Остин, войну ведёт соседний народ с лучшим вооружением и техникой, что-то им мешает покорить нас, хотя технически могли бы. Всё это нуждается в осмыслении. Ты со мной согласен?
Тут Дэвид посмотрел на друга внимательно и увидел отсутствующие глаза: тот размышлял над словами Дэвида или ушёл в себя – было непонятно. Остин сильно изменился за последнее время и не в лучшую сторону: болел так, как болеют с плохим исходом, без надежды поправиться, он доживал дни.
– Дэвид, – вдруг заговорил Остин, – мне это было понятно с самого начала, лабиринт – стратегическое сооружение, но зачем лабиринт? Ведь можно сделать отметки на стенах, и будут бесполезны километры тяжёлого труда. К тому же, если бы строительство шло по соседству с деревней, был бы слышен шум механизмов, дробящих скальную породу. Это было сделано до возникновения этой деревни, значит, давно, очень давно. Я сомневаюсь, что соседнее племя способно на такое строительство. Хоть они и не глупы, но технически – им не по силам. Что-то им мешает завоевать маленький народ с примитивными орудиями труда, но совершенной общественной системой. Как мы вписались в эту жизнь, Дэвид? Ты вспоминаешь о доме, о семье? – Остин зарумянился, появился блеск в глазах. – Я бы хотел вернуться и умереть там, – он сжал руку друга, ответа не требовалось.
– А что, если есть не один путь возвращения в наш мир? Есть другой, мы не знаем, этот ли? Вдруг получится?
Остин не поддержал оживления друга. Пора возвращаться к работе, и Дэвид обнял больного вместо обычного рукопожатия.
– Но мы не прощаемся? – с улыбкой заметил Остин.
– Увидимся. Много работы. Есть ещё, что тебе рассказать.
С нарочитым проворством вышел за дверь. Ему хотелось плакать, но глаза были сухие, только частое дыхание и бег вернули Дэвиду обычную выдержку.
Думал ли Остин о возможности возвращения? И да, и нет. Скорее нет, но если бы он стал думать об этом, что-то бы изменилось?
Остину стала приходить мысль, в начале еле уловимая, но он сосредоточился на ней – не упуская, стал всё больше придавать ей смысл и значение: он здесь ради цели – найти человека и спасти от неминуемой гибели. Ему даровано избавление от смерти, которым он так и не воспользовался: он прекратил поиски Анны и даже думать о ней перестал. Он бесполезен для дела её спасения, поэтому не нужен и может умереть в любое время: гной течёт из него, силы оставляют. Что если трещина в скале – знак, последнее чудо в его жизни? Тогда надо торопиться, предпринять что-то в поисках Анны. Надо изучить все имеющиеся сведения об этом и соседнем народах. Он историк, ему положено это изучить. Остин знал, что следует предпринять: договориться о встрече со старейшиной. Пришлось решиться на такую дерзость. Встреча откладывалась несколько раз: были дела поважнее, но при первом же посещении деревни старейшина наведается к Остину. «Это уже будет после моей смерти», – обречённо думал юноша.
Но старейшина пришёл, не в лучшее для Остина время, хотя лучшего для него уже не было. Юноша встал и поприветствовал вошедшего поклоном, как полагается по правилам племени. Со старейшиной Остин не был знаком, но это не помешало вести разговор.
– Сила чувств такова, – сказал старейшина, – что мы не надеемся уже, но получаем. Не говори мне, что тебя тревожит, я могу ответить тебе – стоит ли заниматься поиском тех людей, с которыми ты знаком по книге. Да, займись, я помогу. Это как-то связано с этим народом, и мы поможем тебе. Не советую ходить в пещеру, но ты и не сможешь, – окинув юношу взглядом с головы до ног, – это не главное сейчас. Ты не жилец, сам знаешь, но однажды уже так решили, а ты остался жить – не бойся, мой мальчик, судьба ведёт тебя, глаз смотрит за тобой, твой вздох сосчитан – не бойся.
Не дав Остину открыть рот, старейшина удалился.
«Придёт время для лабиринта, – сказал себе юноша, – может, уже не для меня, а для других людей». Он вспомнил слова старейшины. «Одни мы с Дэвидом из другого мира. Люди из книги – где они сейчас? Мы решаем их судьбу, они нашу, и племя ожидает от нас большего, чем мы им даём». Мысли успокаивали Остина: он ходил, ковылял по комнате, продолжая думать. Потом попросил Кнеда позвать к себе Дэвида, но тот и так спешил к другу. Весть о визите старейшины распространилась быстро и достигла ушей Дэвида: он почти бегом мчался к другу, по пути встретив Кнеда.
– Он ходит по комнате, значит, он будет здоров, – мальчик клятвенно заверил Дэвида, что это признак выздоровления, на что старший товарищ кивнул – оба в это поверили сразу.
– Ну, как выздоровление? – с порога начал Дэвид. – Вижу, ты в полном порядке или почти.
– Дэвид, я жду тебя, хочу поделиться мыслями.
– Расскажи вначале, что сказал старейшина?
Остин пересказал слово в слово. Друг покачал головой, нехорошие предчувствия снова захватили его: больной будто бредил Анной, книгой, прошедшими событиями.
– Ловушка, это не ловушка, понимаешь? – Остин вдруг изогнулся, потом вытянулся во весь рост и ударил себя по животу. – Знаешь, что это? Это путь, по которому я двигаюсь вперёд. Не знаешь, почему он такой долгий? Я знаю: он тернист, долог... Я, кажется, оглох. Скажи что-нибудь, Дэвид.
Но тот шевелил губами без звука.
– Значит, я не слышу. Но почему, Дэвид, почему слух? Я не слышу тебя, но я знаю, что ты сказал: ты прав, я утомлён и это пройдёт. Я успокою тебя – твой
