путь неблизкий, но и ты умрёшь когда-нибудь, верь мне – мы встретимся ещё раз. Про Анну, да, про Анну не забудь – она ключ к возвращению. Может, ещё я вернусь.
Он лёг на топчан и, молча, уставился в потолок. Кнед, плача, пошёл к матери, Дэвид сел поодаль от друга, чтоб не мешать. Слух вернулся скоро, Остин заговорил тихо:
– Ну вот, слышу, как плачет Кнед, и громко сморкается Дария. Я здесь, друг, и я жив ещё. Скажи Кнеду, пусть не плачет и иди, я отдыхать буду, скоро придумаю, что делать и тебе скажу. Прощай.
Дэвид пожал Остину руку и вышел. Кнед затих, в комнате воцарилось молчание. Юноша стал слушать внутренний голос, который вёл с ним беседу, как будто он был без сознания, но это не было бредом. Остин располагал временем, которое больше не терял.
– Семя моё бесплодно?
– Нет.
– Но я простился с жизнью.
– Нет, ты встретишься с ней вновь. Твоя жизнь не здесь, ты с ней беседуешь, она стремится понять, кому ты отдаёшь предпочтение в доме – мужу или жене?
– Мужу.
– Ответь – жене. Скажи ей об её предназначении, ободри. Сдирают кожу с тебя, крепись – умрёшь не сразу, не кричи. Идёт Сон. Оставляю тебя, он скажет, что дальше. Очнись! Делай, что решил, не мани своё прошлое – у него нет будущего, обременись временем настоящего. Я иду от тебя, но приходит Другой, он указывает тебе путь, следуй за ним. Всё в карман положи, что хочешь взять с собой. Денег нет – они не нужны тебе. Бери хлеб, я тебя кормить не буду – бери хлеб, мякоть самую бери. Он хорош – этот хлеб, бери краюшку, подойдёт – хлеб хорош весь. Идём!
– Но я не положил хлеб. Ты сказал про хлеб, я хочу положить его с собой.
– У тебя его нет?
– Нет.
– Тебе ещё не выпекли его. Жаль. Ну так прости – без хлеба не возьму. Иди сам, если хочешь, а я не беру. И не заблудись: мимо пойдёшь буйволов, они хорошие, но бодать любят, им хлеба надо дать краюшку, а то взбесятся – укусить не укусят, а на рога поднимут. Вот умора! Не ходи, не надо, бесы с ними.
– Побудь ещё со мной.
– Не могу. Хлеба не дашь? Ухожу.
– Хлеба нет у меня.
– Ищи.
– Не уходи.
– Я не ушёл.
– Следи за мной.
– Не ухожу.
– Почему ты говоришь со мной? Ты думаешь, я не понимаю – твой приход для меня смерть. Я знаю тебя. Ты приходил ко мне тогда, но хлеб не хотел, а сейчас просишь у меня хлеб.
– Я не хочу, мальчик, чтоб ты его достал. Отпусти меня и ложись баю-бай. Я приду к тебе так, чтобы не просить у тебя хлеб, а сегодня не пора ещё.
– Уходи.
– Иду. Ухожу, мой мальчик. Верь в свою силу, дитя моё.
– Следи за мной.
– Я ухожу.
Потом шло выздоровление: температура поднималась несколько раз и опускалась, рана стала очищаться. Доктор не верил в чудо, а оно происходило на глазах. Без памяти больной был недолго, но за это время рана стала чистой – организм изрыгнул всю свою силу, и дал юноше жизнь надолго.
– Это была Смерть, – промолвил Остин, открыв глаза.
– Теперь – это жизнь, мой мальчик, – Дария поцеловала его в лоб, как целовала своего сына. Остин поцеловал руку Дарии.
– Спасибо, мама.
– Хорошо, сынок.
Она крепко сжала юношу в объятьях, как будто это она не отдала его Смерти. Все радовались возвращению Остина, о смерти речи уже не заходило. Юноша стремительно шёл на поправку. День за днём сил становилось всё больше. Рана затягивалась: гнойный мешок полностью очистился, и рубцевание раны было окончательным. В чудеса никто не верил, и оно произошло.
Подкармливали Остина всей деревней. При встрече на улице спрашивали: «Как дела у нашего мальчика?» Кто знал – рассказывал последние успехи в выздоровлении юноши.
Герой – смерть победил дважды. Какое выпадет тебе испытание? Какие глаза будут за тобой наблюдать, юноша?
Серьёзных перемен за зиму не произошло: голода не было, продовольствия хватало всем. Зима, хоть и была суровой, но длилась недолго – скоротечная весна и быстрое наступление лета. Лето, необыкновенно жаркое, наступило сразу, не дав весне закрепиться пеньем птиц и весенним ликованием всего живого. Ни растения, ни животные не выносили испепеляющий зной. Выходили реки из берегов в весеннее половодье – люди справлялись с этой стихией, взявшись за руки: спасали имущество, скот, себя и семьи – свои и чужие. Так ведут себя люди, попавшие в беду.
Эта беда постигла всех, но никто не боролся с ней, а лишь, глядя на небо, шепталось: «Помоги мне, защити от солнца моих и наших, укрой тучами, дай земле влаги, умой водой землю, наполни чаши рек», – так просили души людей. Но уста произносили другие просьбы, они были не о людях – о богах, которых племя не знало. Души же просили своими устами, молили о пощаде, о голоде и мраке могил – не исчислить молений, идущих к богам от этих людей, но дух спит или блуждает во мраке неведения.
В самую жару люди выходили на солнце и рыли канавы для воды, не давая растениям засохнуть. Болели дети, им давали пить подсоленную воду, не пускали на солнце. Под навесом было также жарко, но лучи солнца были не так безжалостны – детям и их вожатым надо было сидеть там. Игры были остановлены: все смотрели на небо, ища тучки, но не находили.
Первым заметил на горизонте желтоватую дымку подросток, он наблюдал со всеми, но не мог оторваться взглядом сначала от точки, потом от дымки, которая занимала всё большее пространство, но всё ещё была мала и, наконец, стала заметна всем. Юноша объяснял, как она появилась, и следили теперь все – малые и большие. Воздух густел, но жара не ослабевала – детей развели по домам, оставив старших. Им разрешалось быть ближе к взрослым и помогать, если потребуется, но их не просили, понимая, что и старшим детям сейчас не под силу даже небольшая работа. Надежда растаяла вместе с облаком, но старейшины сказали: «Дождь будет», – и все ждали. День не принёс долгожданной прохлады: ночь была такая же жаркая, но без солнца. Утром запела какая-то птичка и умолкла.
– И то радость, – промолвил угрюмо Остин.
Он уже не замечал, что сердится, даже не имея причины. Сейчас его занимала мысль о безуспешности поисков той особы, ради которой он со своим другом оказался на этой земле, с этими, ставшими дорогими, им людьми. Выход был дан, и он был неожиданным.
