не хотели, или делали вид, будто не могут. Остин был осторожен – мысли его соответствовали словам – он путешественник и сирота. Про нож он пока говорить не стал, но замялся нарочно – пусть думают, у меня есть дело, важное для меня, если спросят, отвечу так же, как говорил ранее. Никто не спросил, только ночлег предлагать не стали; старший рукой показал на землянку, из которой струился дым. Остин благодарно кивнул. Уходя, он нечаянно встретился глазами с охотником: тот смотрел пристально, не говоря ни слова. Кто знает, чего можно ожидать от человека, которого он когда-то считал шпионом, и был готов к любому повороту событий. Сейчас разговор «с глазу на глаз» был невозможен. «Выдаст сейчас, – думал Остин, – или будет наблюдать, он охотник, и ожидание – большая часть его профессии». Юноша думал о бегстве и поимке, грозном разоблачении его, как вражеского лазутчика. Но мысли были им управляемыми, и, подходя к жилищу, вновь приняли нужное направление.
На стук вышла девушка восемнадцати–двадцати лет, строгая лицом, с синими глазами-искринками; они будто смеялись, осматривая его, но губы были строго поджаты. Юноша собирался повторить свой рассказ путешественника, но был упреждён:
– Проходи.
– Я не голоден, только переночевать.
– Я слышала.
Остин подумал о недавнем разговоре со старшим, удивляясь отменному слуху девушки.
– Я слышала тебя здесь. Устраивайся.
Она показала на диван или на то, что на него походило. На этом разговор закончился. Юноша лёг и сразу уснул – не просыпаясь, спал до утра. Солнечные лучи не проникали в это жилище, но внутренние часы показали подъём. В доме никого, кроме Остина, не было; в дальнем конце комнаты тускло горел свет, можно было различить лишь некоторые детали обстановки: ничего из привычного в его деревне. В доме жил ещё кто-то кроме девушки: была расставлена посуда, одежда была двух размеров, что побольше принадлежала девушке, поменьше – брату или сестре. Ещё немного выждав, Остин пошёл к выходу; там, у двери, встретил хозяйку с полными вёдрами воды.
– Спасибо, я выспался, мне пора уходить.
– Я не принимала тебя как гостя – хочешь, уходи.
– Я могу помочь тебе, сделаю мужскую работу, если скажешь.
– Не хочу тебя задерживать, если ты спешишь. Мне помогают сельчане, а брату ещё рано делать мужскую работу.
Она снова усмехнулась глазами.
«Была бы красавица у нас, если бы не строгое лицо и губы, сжатые до синевы», – подумал про себя Остин. Девушка это поняла по-своему: ему она не понравилась. Лицо стало грустным, глаза больше не светились. Остин мысленно отругал себя за мысли о ней. Вдруг он повернул голову и сказал: «Я помогу тебе». Девушка молча пожала плечами, мол, как знаешь.
День прошёл в работе: починке деревянного остова землянки и крыши.
– Я всё не успею сегодня, если ещё приду в ваше село, отремонтирую остальное.
Девушка поняла это как прощание.
– Хорошо, приходи. Скоро зайдёт солнце, будет темно, заблудишься.
– Я должен идти.
Выход из села был труден. Дорогу заслонял небольшой холм, уступом виднелась гора, выглядела небольшой, но вблизи оказалась громадиной, нависающей над домами; они располагались у выхода в долину – она искрилась всеми цветами радуги в свете заходящего солнца. К ночи путник устал, устроился на ночлег вблизи дороги. Огня не зажигал, чтобы не привлекать чужого внимания.
Утро было холодным, солнце почти не согревало землю. Усталость не прошла, но идти приходилось быстро, и скоро мысли отвлекли Остина от ходьбы и утомления. План созрел в голове ещё в деревне, и теперь юноша обдумывал все его детали. Идти на север не составляло труда, но юг был закрыт для движения людей до исхода грядущего сражения. Времени оставалось мало. Идти к своим через соседей, о которых Остин почти ничего не знал: они не воевали ни с кем, но и не дружили, занимались ремёслами и торговлей. Обменом товарами руководили старейшины, и оттого все знания юноши были ограничены, но не враждой к соседям.
Через двое суток ходьбы, с короткими ночёвками, границы всё ещё не было видно. Голод давал о себе знать, но Остин решил идти, не привлекая к себе внимания, и пока это неплохо ему удавалось. Хотя прохожие искоса поглядывали на него, и от этих взглядов холодело внутри, но виду не подавал: вёл себя, как беспечный путешественник, не помышляющий об опасности. Это юноше удавалось: люди проходили мимо, кивком показывая друг другу на него, вроде – «вот чудак!»
На шестой день пути, когда голод стал нестерпим, водой его не утолить, Остин решил подойти к дому, стоящему на пригорке, в стороне от других домов селенья, и попросить немного еды: он странник, проголодался, может сделать любую работу. Но ему не открыли, двери были заперты изнутри, никто даже не подошёл поинтересоваться – кто стучал. Остин потоптался на месте и, стукнув в последний раз, стал уходить, на прощанье оглянулся и увидел в дверях фигуру, странно напоминающую ведьму-колдунью из сказок его детства. Юноша ошарашено глядел и не мог оторвать глаз.
– Что смотришь? – проскрипела старуха.
- Иди, коль пришёл, а нет – убирайся! Видеть тебя не хочу! Пошёл вон!
Не зная хорошо языка, Остин всё понял. Пришлось идти дальше, юноша не понимал – почему. Есть уже не хотелось, голод исчез, будто его накормили сытно, но силы от этого не прибавились. Ещё день прошёл в пути, есть по-прежнему не хотелось, но силы таяли. Под конец он сказал себе: это последний переход, и если не покажется граница, он или умрёт, или выдаст себя первому встречному прохожему. Но так уж случается – переход оказывается последним и первым в череде новых событий.
За приграничьем
Было далеко за полдень, когда Остин брёл по дороге, ведущей мимо городка, в переводе с местного наречия называвшегося «Лесные дары». Идти приходилось просёлочными дорогами, чтобы не быть замеченным своими: будут спрашивать, а врать Остин не любил, да и трудно соврать так, чтобы тебе поверил кто-то, кто может читать мысли. Так, скача из стороны в сторону, опасаясь встреч, двигался юноша к приграничному лесу.
Из кустов Остин наблюдал, как идут в сторону своей границы иноплеменники: это были торговцы и женщины с детьми. Их не трогали: обмен товарами шёл с обеих сторон границы. Наши посылали обоз для мены, а у них отдельные граждане могли обменивать товары. Так жили племена между войнами.
Что произошло? Отчего некогда мирные племена стали враждовать между собой? Они лили реки крови и не пытались примириться. Почему? Может, причины конфликта не знали даже старейшины? Разговор на тему войны всегда обрывался: «Не нами заведён спор об этом. Мы воюем как наши отцы, и дети идут за нами», – таков был разговор. Но Остина ответ не устраивал: они могут не хотеть об этом знать, но ему приписывалась миссия, по которой он должен узнать всю правду, даже если придётся идти в стан врага.
Вдруг ему пришла в голову мысль идти в чужое племя в качестве меняльщика, но кроме ценного ножа, ничего на обмен не годилось. «Ничего, – подумал Остин, – попробую убедить, что охотнику может мой товар понравиться, а взамен возьму шкуру медведя – работа стоит того».
Теперь, с новым планом, юноша оживился: можно идти прямо в город и спрашивать всех, проходящих мимо людей, где можно встретить хорошего охотника. Этот план был хорош, но не на своей земле – здесь ты можешь идти в другое племя лишь при разрешении старейшин с обозом, по утверждённому делу, два раза в месяц. Сейчас обоза не было, и вряд ли до войны пошлют: все понимали, что приближаются военные действия – дразнить врагов не хотели. Остин думал, если к ним идут, может, и он пойдёт на обмен товаром, хотя опасность была: частные лица на ту сторону не ходили – он первый. Как к нему отнесутся, предстояло узнать самому.
Дорогу не перекрывали, но каждый проходящий знал, что он переходит границу. Это чувство испытал и Остин: он остро почувствовал себя перебежчиком, оправдания своим действиям отодвинулись на второй план. Сейчас он делал всё от себя как несмышлёныш, который ослушался старших. «Потом объясню», – решил юноша и запретил себе думать об этом до возвращения домой. Первый встреченный оказался проводником: за Остиным следили, иначе это могло быть совпадением, а в них юноша не верил, не сейчас. Остин первый поздоровался, показывая свою радость: есть у кого спросить об обмене. Проводник угрюмо посмотрел на чужака, обмерив его взглядом: «Это ещё не мужчина, не похож на соседей, что-то выдавало в нём путешественника: аккуратно подобранные слова и улыбка ребёнка, который хотел, чтобы его приняли за взрослого». Это и помогло Остину обрести новых друзей. Правду о нём знал лишь один из их многочисленных охотников, остальным можно говорить, что придумает для своей пользы. Покрутив нож в руках, проводник озадаченно посмотрел на Остина: «Зачем этому юнцу шкура медведя? Обмен был несправедлив – медведь столько не стоил, но и товар, пусть даже хорош и добротен, охотнику даром не нужен, у него всё по его руке: и нож, и скорострел, и вся оснастка. Юн ещё, – подумал проводник, но свою работу он знал хорошо, – простым расспросом этот мальчик не обойдётся, хоть и время войны не настало».
Вести пришлось к главному начальнику. В форме никто не ходил, но честь отдавали по-военному – чётко. По дороге Остин рассматривал всё с детским любопытством, даже приоткрыв рот, но боясь переигрывать, нарочно спохватываясь, закрывал, нарочито показывая себя взрослым. Своего соседа они бы вычислили сразу, но Остин не сказал, что принадлежит к враждебному племени. Он просто путешественник: родители умерли давно, с тех пор живёт у тех, кто к нему добр, а так – идёт, не задерживаясь, от села к селу, заботясь сам о себе. Рассказал о друге, который остался жить в соседнем племени, но о нём он не знает и знать не хочет, если тот предал его – не захотел идти дальше. Остин не знал, что история его здесь известна, но они не могли и подумать, что юноша-герой сам, собственной персоной, посетит их, да ещё намерен перейти хребет и уйти на юг к соседям. Только зачем ему понадобилась медвежья шкура? Мальчик ничего вразумительного не мог сказать. Остин научился читать чужие мысли, об этом он и не подозревал, пока не заговорил с иноземцами.
Их образ мысли отличался от иноплеменников: резкость во взгляде была от мысли, которая проявлялась внезапно, как вспышка. Говорили между собой мало, недоговаривали мысли, но всё было понятно. Остин предположил было, что его мысли не читают, пока один не ответил на вопрос, который юноша хотел задать, но не мог, пока его не начнут спрашивать. Он усвоил это правило, здесь оно тоже действовало, даже чётче, чем у соплеменников. Пришлось подстраиваться – пока всё шло неплохо. О том, что он тот самый юноша-герой здесь бы не поверили, даже сознайся сам в этом, и всё же он назвал себя Дэвидом: о нём не всё племя знало, а сюда едва ли дошёл слух. Теперь его очередь брать имя товарища.
Остин говорил убедительно:
