только брат или близкий друг смог бы распознать ложь, да он и сам начинал верить своим словам – от этого стало возникать осторожное доверие. Остин понял, что война ещё не скоро – недели две есть в запасе. Военные действия начинаются отсюда, сроки нашим неизвестны именно потому, что зачинщики не они. Но юноша засомневался в этом, когда его племя было провозглашено захватчиками-инородцами. Дело своё они считали правым, но что это было, узнать пока не удалось. «Семейное дело» – вот что пришло на ум Остину-Дэвиду.
Юношу никто не удерживал, но он не спешил уходить, явно показывая на урчащий желудок. На него перестали обращать внимание, но на ужин позвали, когда по всему городку, в котором были сплошь мужчины, разнёсся запах еды. Остин с удовольствием съел свою порцию, которая показалась мала от обилия приправ, ещё больше разжигающих аппетит, но добавку никто не просил. Остин, глядя, как другие прилагают руку к груди, явно выражая благодарность за еду кому-то, кто всё видит, предположил наличие веры в Бога, но благодарят не до еды, как у него в прежней жизни, а после. Это Остину понравилось не меньше, и он повторил этот жест. Лучше бы он этого не делал: пришлось срочно объясняться, что он верит во Всемогущего Бога, но скрывает, если другие не верят, и он совсем не хотел оскорбить чужие чувства. Всевидящий Бог – это, может быть, и повар, приготовивший вкусную еду. Рука, прижатая к груди, означает благодарность, а он, Дэвид, благодарен за вкусный ужин, такого он давно не ел. Ему ответили: «Жестом каждый из них показывает – еду принимая, принимают силу, идущую от неё». Если это и было правдой, то он ошибся, приписывая этому народу веру в божественное устроение мира. Язычество на раннем этапе. Простое спасибо самому себе, что поел. Но это сейчас не имело значения для путешествующего юноши, именно так его приняли всерьёз, а то, что он хотел поменять свой красивый нож на шкуру медведя, сочли, скорее, отговоркой, хотя совет дали, к кому можно обратиться на счёт обмена.
Юноша сказал «спасибо» на местном языке – язык показался знакомым, не таким картавым, как в его племени, с резкими окончаниями. «День-два и буду понимать всё, что говорят, – Остин засобирался в дорогу, – иначе заблужусь в незнакомом месте», – рассуждал он громко про себя, пусть поймут его мысли. Тут же появился провожатый, Остин кивнул в знак одобрения, будто сам ждал помощи. Но провожатому, казалось, не было дела до него: он шёл усталой походкой, нарочито медленно. Остин обогнал его, делая вид, что не принимает его в качестве соглядатая. Делая походку беспечной и, напевая песню из студенческой жизни вперемешку с присвистыванием, он прибавлял шагу всё больше, однако попутчик не отставал, но догонять не пытался. Остин раз остановился, подумав, бросился в кусты, но резко спрятался за деревом, и через пару минут вышел, поправляя пуговицы на брюках, показывая всем своим видом облегчение. Навстречу через кусты уже продирался его попутчик; увидев юношу, он не показал неловкость, а строго предупредил о болоте по краю дороги, из которого не выбраться без помощи. Остин искренно поблагодарил за заботу о нём, но теперь уже твёрдо знал, что этот попутчик с ним надолго. Болот в этой местности не было: деревья росли группами, трава была невысокой. Вышли на дорогу, Остин попытался идти вровень с попутчиком, но тот отстал, делая жест идти вперёд; юноша продолжил путь, думая о ночлеге.
Вдали показался посёлок, но окрик попутчика и направление руки показывали другую сторону. Дорога туда была не так укатана, как та, по которой они шли: кусты в некоторых местах смыкались – видно, по этой дорожке, или большой тропинке, ходят нечасто, что-то вроде объездного пути. Эта дорожка вела к другому посёлку, состоящему из нескольких больших домов, двух-трёх улочек и множества домов-землянок; виднелись только крыши, дымок струился лишь из нескольких землянок.
Остин рассматривал селение с пригорка. Спускаться к жилью пришлось долго – дошёл, когда стало смеркаться. Слежки не было, теперь он шёл один по дороге, которая заканчивалась этим странным селом.
Идти к дому или постучаться в землянку? Остин решил – в землянке не хватит места для гостя, и прошёл к ближнему дому, огороженному проволочным забором. За оградой ходили люди, о чём-то разговаривая между собой, гостя не замечали. Среди мужчин Остин, присмотревшись, заметил того самого охотника, знакомого Седа – да, это был он. Теперь взоры устремились на него, его заметили и старый знакомый тоже. Некоторое замешательство длилось недолго: Остин махнул рукой, показывая направление своего движения, ему махнули в сторону ворот.
Всё произошло неожиданно быстро: говорить теперь нужно правильно, потому что человек, который знает о нём всё, смотрит на него, не делая знаков приветствия знакомцу. Это успокоило юношу и дало возможность принять верное решение. Он тоже не показал виду, что знаком с одним из них и поздоровался со всеми сразу – кивок в ответ одного из мужчин. Остин, обращаясь к старшему, спросил: не посоветуют ли ему, куда попроситься на ночлег, он здесь никого не знает. Его знакомый уже отвернулся, продолжая прерванный разговор, но собеседник по-прежнему смотрел на чужака. Теперь всё зависит от старшего, но юноша ошибся – главным был другой, чуть сутуловатый мужчина с хриплым голосом. Остину предстояло поведать свою историю сначала до конца, и опять он назвался Дэвидом, возможно, рискуя быть разоблачённым. Знает или не знает его настоящее имя знакомый охотник, если знает – выдаст или нет?
Сейчас юноша говорил громко, подбирая слова из десятка знакомых ему, стараясь думать чётко и правдиво, компенсируя небольшой словарный запас. Его поняли из сказанного им: читать мысли или не хотели, или делали вид, будто не могут. Остин был осторожен – мысли его соответствовали словам – он путешественник и сирота. Про нож он пока говорить не стал, но замялся нарочно – пусть думают, у меня есть дело, важное для меня, если спросят, отвечу так же, как говорил ранее. Никто не спросил, только ночлег предлагать не стали; старший рукой показал на землянку, из которой струился дым. Остин благодарно кивнул. Уходя, он нечаянно встретился глазами с охотником: тот смотрел пристально, не говоря ни слова. Кто знает, чего можно ожидать от человека, которого он когда-то считал шпионом, и был готов к любому повороту событий. Сейчас разговор «с глазу на глаз» был невозможен. «Выдаст сейчас, – думал Остин, – или будет наблюдать, он охотник, и ожидание – большая часть его профессии». Юноша думал о бегстве и поимке, грозном разоблачении его, как вражеского лазутчика. Но мысли были им управляемыми, и, подходя к жилищу, вновь приняли нужное направление.
На стук вышла девушка восемнадцати–двадцати лет, строгая лицом, с синими глазами-искринками; они будто смеялись, осматривая его, но губы были строго поджаты. Юноша собирался повторить свой рассказ путешественника, но был упреждён:
– Проходи.
– Я не голоден, только переночевать.
– Я слышала.
Остин подумал о недавнем разговоре со старшим, удивляясь отменному слуху девушки.
– Я слышала тебя здесь. Устраивайся.
Она показала на диван или на то, что на него походило. На этом разговор закончился. Юноша лёг и сразу уснул – не просыпаясь, спал до утра. Солнечные лучи не проникали в это жилище, но внутренние часы показали подъём. В доме никого, кроме Остина, не было; в дальнем конце комнаты тускло горел свет, можно было различить лишь некоторые детали обстановки: ничего из привычного в его деревне. В доме жил ещё кто-то кроме девушки: была расставлена посуда, одежда была двух размеров, что побольше принадлежала девушке, поменьше – брату или сестре. Ещё немного выждав, Остин пошёл к выходу; там, у двери, встретил хозяйку с полными вёдрами воды.
– Спасибо, я выспался, мне пора уходить.
– Я не принимала тебя как гостя – хочешь, уходи.
– Я могу помочь тебе, сделаю мужскую работу, если скажешь.
– Не хочу тебя задерживать, если ты спешишь. Мне помогают сельчане, а брату ещё рано делать мужскую работу.
Она снова усмехнулась глазами.
«Была бы красавица у нас, если бы не строгое лицо и губы, сжатые до синевы», – подумал про себя Остин. Девушка это поняла по-своему: ему она не понравилась. Лицо стало грустным, глаза больше не светились. Остин мысленно отругал себя за мысли о ней. Вдруг он повернул голову и сказал: «Я помогу тебе». Девушка молча пожала плечами, мол, как знаешь.
День прошёл в работе: починке деревянного остова землянки и крыши.
– Я всё не успею сегодня, если ещё приду в ваше село, отремонтирую остальное.
Девушка поняла это как прощание.
– Хорошо, приходи. Скоро зайдёт солнце, будет темно, заблудишься.
– Я должен идти.
Выход из села был труден. Дорогу заслонял небольшой холм, уступом виднелась гора, выглядела небольшой, но вблизи оказалась громадиной, нависающей над домами; они располагались у выхода в долину – она искрилась всеми цветами радуги в свете заходящего солнца. К ночи путник устал, устроился на ночлег вблизи дороги. Огня не зажигал, чтобы не привлекать чужого внимания.
Утро было холодным, солнце почти не согревало землю. Усталость не прошла, но идти приходилось быстро, и скоро мысли отвлекли Остина от ходьбы и утомления. План созрел в голове ещё в деревне, и теперь юноша обдумывал все его детали. Идти на север не составляло труда, но юг был закрыт для движения людей до исхода грядущего сражения. Времени оставалось мало. Идти к своим через соседей, о которых Остин почти ничего не знал: они не воевали ни с кем, но и не дружили, занимались ремёслами и торговлей. Обменом товарами руководили старейшины, и оттого все знания юноши были ограничены, но не враждой к соседям.
Через двое суток ходьбы, с короткими ночёвками, границы всё ещё не было видно. Голод давал о себе знать, но Остин решил идти, не привлекая к себе внимания, и пока это неплохо ему удавалось. Хотя прохожие искоса поглядывали на него, и от этих взглядов холодело внутри, но виду не подавал: вёл себя, как беспечный путешественник, не помышляющий об опасности. Это юноше удавалось: люди проходили мимо, кивком показывая друг другу на него, вроде – «вот чудак!»
На шестой день пути, когда голод стал нестерпим, водой его не утолить, Остин решил подойти к дому, стоящему на пригорке, в стороне от других домов селенья, и попросить немного еды: он странник, проголодался, может сделать любую работу. Но ему не открыли, двери были заперты изнутри, никто даже не подошёл поинтересоваться – кто стучал. Остин потоптался на месте и, стукнув в последний раз, стал уходить, на прощанье оглянулся и увидел в дверях фигуру, странно напоминающую ведьму-колдунью из сказок его детства. Юноша ошарашено глядел и не мог оторвать глаз.
– Что смотришь? – проскрипела старуха.
- Иди, коль пришёл, а нет – убирайся! Видеть тебя не хочу! Пошёл вон!
Не зная хорошо языка, Остин всё понял. Пришлось идти дальше, юноша не понимал – почему.
