Tahoma]- А что? Пошли, тем более что недалеко. Сколько сейчас?
- Восемь.
- До... до одиннадцати, идет?
- Едет.
Быстренько собрались, рассчитались, цветы в охапку и... Действительно, совсем недалеко, через два квартала. По дороге хотели торт купить, взяли овсяного печенья к кофе.
***
Квартира однокомнатная, холостяцкая. «Творческий» беспорядок...
- Не обращай внимания, я сейчас быстренько.
Тряпки по углам распихал, журнальный столик освободил, просто поскидывал что куда.
- Садись. Нет, смотри, вон, целая полка. Я кофе сварю.
- Можно я кофе сварю?
- Можно - после небольшого колебания.
Как и следовало, на кухне, то, что называется, «можно и хуже, да дальше некуда». Пока кофе готовила, успела, чуть-чуть порядок навести, не обращая внимания на возражения.
- Сиди уж. Я кому сказала? Сидеть! Вот так, хороший мальчик.
В комнату перешли. Достал любимый диск. Гарри Гудмена. Квадросистему врубил не очень громко...
- Ты пей кофе, пей, остынет.
- Вить, а я есть хочу. Мы в кафе так и не... извини.
- Чудачка. Сейчас глянем, что у нас имеется.
- Сиди. Сейчас дослушаем диск, тогда.
Потом ели яичницу с жареной колбасой, пили какой-то портвейн. Слушали музыку. Пела «дуэтом» с Тиной Тёрнер и... боялась на часы взглянуть. И когда увидела, что уже без четверти час, про себя почему-то облегченно вздохнула, а в слух;
- Бог ты мой, на метро...
- Люба, я же обещал, ну...
- Так и быть, только...
- Да не беспокойся, ложись здесь, белье чистое. А я на кухне устроюсь
- С ума сошел. Там же пол холодный. Ложись здесь. Подушки с кресел можно и... отвернись, раздеваться буду.
Ушел на кухню, курил долго. Люба легла и свет выключила. Пришел и долго кряхтел как старый дед, устраиваясь.
- Спокойной ночи, Люба.
- Спокойной ночи. Витя, ты не думай чего. Просто, как тебе сказать, у меня…
- Месячные, что ли?
- Ну, вот, сразу и, просто у меня ориентация...
- Лесби? Жаль... ладно, спи.
Долго лежала с открытыми глазами, потом подумала: «а чего же ты, подруга, совсем-то догола разделась, а? Ждала, что он... а он, вот как. Обидно или нет? Чуточку. Сама виновата. Вот, язык проклятый, брякнула»
Витя тоже долго лежал, может час целый. «Черт, неудобно, подушки расползаются, спит уже, наверное. Пойду, еще подымлю».
Покурил, в «гавану» заглянул. Посмотрел на себя в зеркало, «да, жаль, что так все, но это не смертельно. Можно и так».
Вернулся в темноте. Наклонился над спящей, хотел одеяло поправить, руки тонкие обхватили за шею, притянули...
***
Утро. Солнце бледненькое в комнате, и все вокруг тоже бледненькое. И рядом, похрапывает. «Господи, Анжела полная дура. Разве можно было так долго? И сколько нежности в таком большом, красивом... «бобрике». И грудная клетка волосатая, прямо мохнатая... ры-жа-я».
- Спи еще, рано - пробурчал, глаз не открывая.
- Вить, а Вить, я есть хочу.
- Все, что найдешь - твое.
- И потом?
- Что потом?
- Можно, я одеяло скину?
Даже глаза открыл. «С ума сойти – серенькие»
- Это что? Прикол? Зачем?
- Я хочу, хочу посмотреть на тебя.
- Не надо. Я стесняюсь. Я урод, и знаю это. Квазимодо.
- Ночью ты не стеснялся.
- Так это ночью... ты тоже
Одеяло улетело на средину комнаты
- Ну и все! Разве можно стесняться, когда ты такой... сильный.
- У тебя тоже... нет, так невозможно. Меня еще никто не насиловал.
Еле успела на занятия.
***
И опять пропал на две недели. Чуть с ума не сошла. С Анжелой «собачилась» ни на чем. И хотя бы предупредил. Страшно за него, стало.
А сегодня почему-то совсем не может найти себе места Люба. Ходит из угла в угол, все занятия по боку. А тут еще стрелять начали где-то, или петарды рвут, перед новым годом тренируются. Так еще больше месяца.
Нет, звонка в дверь не было, точно не было. А что-то, вдруг толкнуло. Пошла, открыла дверь входную.
На площадке лежит в крови. И на двери кровь, пытался, наверно, до звонка. Нет, не рухнула, не заголосила. Откуда чего взялось. Рванулась, во все звонки на площадке стала звонить. Заорала «скорую вызовите срочно, реанимацию, мать вашу так, скорее. Сотрудника милиции ранили...»
На третий день только пустили. Еще в реанимации лежал и без сознания. На кого же был похож? Где же видела. Вспомнила - Винсент Ван Гог, только гораздо моложе, мальчишка совсем. «Надо быть сильной, надо быть сильной, я его вытащу, не отдам. Никому не отдам. Господи, помоги ему, помоги, Господи. Надо если, мои силы возьми. Спаси, Господи, я люблю его».
***
Виктор пришел в себя на десятые сутки. Потолок, почему-то голубой. Смотреть на него было почему-то больно, и он закрыл глаза. Потом попробовал шевельнуться - не получалось. Казалось, что только одна голова и все. Еще раз, но совсем чуть-чуть приоткрыл глаза и посмотрел, сколько смог, направо.
Увидел дверь стеклянную, за которой что-то мелькнуло, белое. Потом дверь открылась и вошла Люба. Спокойно, как к себе домой. Мелькнуло в голове: «может, я у нее дома? К ней же тогда «тянул». Вспомнил все, что было до... Только зачем же белый халат?».
И только теперь Люба увидела. Вдруг, как-то страдальчески осела, почти сознание потеряла, но впилась себе в ладонь ногтями, удержалась на грани и даже попробовала улыбнуться. Только улыбка вышла жалкая, наверно.
- Ну, вот. Ну, вот и хорошо. Молодец. Только молчи, тебе нельзя. Допрыгался, так помалкивай - и приложила палец, прохладный такой к губам его - молчи. Я за тебя буду говорить, если хочешь.
Виктор вздохнул и снова провалился, теперь уж в сон.
За это время зарос щетиной, осунулся, побледнел и стал еще больше похож на Ван Гога. Люба села рядом на стул, голову в его ноги положила и тихо, беззвучно заплакала. И, как ни странно, тоже заснула в такой позе. Заснула спокойно, изредка всхлипывая во сне.
***
Ой, как медленно восстанавливались силы. Любу чуть не силком выгоняли домой отдохнуть. Грозились, что и ее уложат в больницу, только на другом этаже, и тогда ей уж никак нельзя будет приходить. Поспав несколько часов, в институте заняв у кого только можно денег, она опять мчалась в больницу.
- Люба, ну, куда ты столько таскаешь? Мне не осилить столько. Тебя саму надо откармливать, вон, как похудела.
- Витя, я, правда, очень люблю поесть. Но просто, как говорят «не в коня»... вернее, наверно, «не в кобылу».
- Ты мой маленький жеребенок, вот ты кто. Глаза как у жеребенка. Стригунка. Я знаю... мне сказали... это ты меня вытащила. Я люблю тебя, жеребенок.
- Ага, ждешь, чтобы я разревелась? Фиг тебе. Пока ты валяешься, я должна быть сильной.
И тут в палату ввалились Юрка с Варварой и тоже с полным пакетом всякой снеди.
- Братан, привет. Дышишь? Нормально. Как же тебя так?
- Пустяки, в двух местах зацепило. Могло быть хуже.
- Хуже только труп-с. Ладно, потом расскажешь. Тут тебе мама моя любимая пирожков с капустой, чтобы к Новому году на ногах был, понял?
- Постараюсь
- Любовь, ты тоже налегай на пирожки, знаю, любишь. Хватит вам обоим. Ну-ка, доктор, докладай, когда
