не снимали. У одного глаза серые, у другого – коричневые.
- Карие.
- Наверно. У третьего, тоже карие и усы темные.
- О чем говорили?
- Расспрашивали откуда я и кто.
- Кстати, я так и не спросил. А откуда ты? Как в России оказалась?
- Я из города маленького, Отару, с острова Хоккайдо. Хозяин продал в японский ресторан во Владивосток. Год назад. Еще о тебе спрашивали. Как ты, что делаешь.
- Ну, и?
- Я сказала, что они козлы и суки рваные, не имеют права.
- В ресторане научилась ругаться?
- И как это, матом тоже. Клиентам нравилось.
- И что они?
- Смеялись. Потом, потом все втроем, по очереди… еще сказали, что теперь часто будут. Лучше бы убили. Саша, я жить не хочу. Я не хочу жить.
И тут начался приступ истерики. Долго пришлось успокаивать. Когда же совсем успокоилась:
- Оружие у них видела?
- Нет, не видела. Только у одного нож большой.
- Сволочи. Добраться бы до них.
- Сказали, что мне тут навсегда, я ничего не стою, а за тебя хотят получить миллион долларов. Когда получат, отпустят тебя.
- Не хило.
- И что-то тут не так показалось Саше. Что-то не понравилось в поведении Йоко. То ли истерика не совсем, словом, непонятно. И кое-что для себя решил.
- Ну, положим, моя старуха за меня и сто баксов не выложит. Ей-то как раз выгодно, чтобы меня не стало как можно скорей.
- Какая «старуха»?
- Да жена моя. На пятнадцать лет старше, понимаешь. И любовник у нее появился один, еще моложе меня. У нее снега зимой не выпросишь. У вас в Отару снег бывает?
- Много бывает. Зимой.
- Ну, хорошо. Еще вспоминай, что еще?
- У вас в России как это, Новый год. Через три дня.
- Ни хрена себе. Значит, сидим полтора месяца. Точно. Теперь можно точно сказать, что выкупа они не получат. И сколько еще продержат, неизвестно, пока не грохнут. Надо бы поговорить с ними, может… только бы так же молча не замочили.
- Саша, очень тебя прошу, убей меня! Когда спать буду, убей. Не хочу так жить. Не хочу!
И новая истерика. Пока ее прижимал к матрасу, чтобы о стену не билась, обнял крепко. Ну, и как-то само собой получилось… Такого неистовства, такой страсти от этой почти еще девочки, не ожидал. И еще один вывод сделал для себя после этого – можно, конечно, ошибиться, но, скорее всего, не было ничего наверху у нее, никто ее не насиловал, не было посторонних запахов, кроме запаха два месяца немытого тела.
И долго потом лежали рядом, измочаленные и потные. И все шептал ей
- Йока, я без тебя отсюда не уйду. Ты это знай. Мы выберемся вместе. Обязательно выберемся и уедем куда-нибудь, где нас никто и никогда не найдет. И будем всегда вместе. У меня есть деньги, много денег. Никто о них ничего не знает. В Швейцарии. В банке. Нам бы только выбраться, только бы выбраться.
***
После этого случая, Йоку уводили еще раза два. Кормить стали немного лучше, даже стали появляться фруктовые соки и сигареты. Еще через некоторое время спустили детскую жестяную ванну и три ведра воды. Кое-как удалось помыться. Саша понял, что дело идет к развязке. После долгих наблюдений он понял, что стерегут их посменно, суточное, скорее всего, дежурство. Стал различать охранников. От одного пахло сигаретами, очень похоже, «Прима». Другой, курил только «Яву», а от третьего пахло, очень плохо пахло изо рта. Этот был с усами и по некоторым наблюдениям более… человечным, что ли. Хотя бы потому, как опускал осторожно ведро. И у Саши появился план.
Но вдруг заболела Йока, а это в его планы никак не входило. Скорее всего, это было воспаление легких. Он попросил каких-нибудь антибиотиков. Поняв, для кого нужно лекарство, дали, вернее кинули, таблеток каких-то в целлофановом пакетике, без упаковки. Что это было – неизвестно, только Йоке становилось все хуже и хуже. Чаще всего она была без сознания, а, приходя в себя, хотела что-то сказать, но каждый раз останавливалась на начале фразы и крепко сжимала губы.
Уже перед самым концом, видимо понимая, что умирает, она позвала его и, когда к ней наклонился, то едва расслышал
- Прости, Саша, я не Йока… я… меня зовут Ксения. Фамилия – Ковалева. Я не хотела… прости…
- Зачем, Ксюша? Зачем все это?
-Не знаю я… прости. Поцелуй меня.
***
Разве на такой конец рассчитывала студентка второго курса Владивостокского ГИТИСа Ксения Владимировна Ковалева? Предложили сыграть роль, и заплатили вперед половину, триста долларов. И это за два дня. И потом, уже здесь, в этой «дыре» обещали много, даже показывали пачку банкнот, если узнает, есть ли у этого «нового русского» деньги и где. А получилось, что слишком дорого эта «игра» обошлась, ценою в жизнь.
Повезло ей всего лишь раз в этой маленькой жизни. Когда в институт с первого захода поступила. Вот бы и держаться, что есть сил, а там, может быть получится выйти в большой мир театра, о котором бредила чуть не с пятого класса, как бредила Японией, такой близкой по карте, и такой загадочной. Язык изучала…
Поняла слишком поздно, что только прямые дороги выводят. Чуть свернул, так пошла «гулять губерния». Не повезло. Не случилось. Жаль.
Тело подняли и унесли, впервые хлопнув крышкой люка. Остался Саша один.
***
«Умереть не страшно. Уже умирал, приходила ко мне тогда, с темно-голубыми глазами и белым локоном - не страшно. Просто, встречи по большому счету не происходит – когда она приходит, на мгновение какое-то видишь ее и - потом тебя просто нет. Что после этого - неизвестно, разное говорят, может быть и ничего – это совсем не важно. Что же важно? Ведь что-то должно быть важным… умереть не страшно. Только непонятно, а зачем же все это? Зачем вот родился, непонятно от кого, и зачем родился, если все равно… хорошо, пусть не в двадцать пять неполных, а шестьдесят или восемьдесят, это все равно. В сравнении с вечностью – ничто, плевок просто, что двадцать пять, что сто…
Зачем все это? Зачем этот бессмысленный муравейник людей, каждую секунду воспроизводящий себе подобных? И каждую секунду, унавоживающий собой же эту землю? Цивилизация, развитие, прогресс? Земля катилась бы также по своей орбите во Вселенной с той же тупой очевидностью и без человека. И была бы вечно юной. И ничто не разрушало бы ее, некто не пил бы ее соков, не сосал крови.
Так устроено… Кем? И зачем, главное?
…Бог. Красивая сказочка для слабых людишек. Выдумана из страха перед смертью. Какая мне разница, что будет потом, после… все равно я этого не осознаю в этом вот жалком теле.
Зачем человек не хочет жить в мире? Зачем стремится непременно стать кем-то? Все равно рано или поздно приходит забвение. И ничего больше, и ничего…
…И какая разница, где тебе придет конец – в этом бетонном «кубике» или на виду у тысяч таких же, как ты, обреченных?
…Полная бессмыслица. Одни инстинкты - самосохранения, во что бы то ни стало, - а значит борьба, с кровью и болью.
Убивал сам. И не испытывал при этом ни горечи ни сожаления, и никаких там душевных терзаний. Просто взрыв ярости за пацанов, которые горели, до сих пор их вопли… и больше ничего. Дальше только тупая боль и «охота» на таких же, как они. Зачем?
…Размножения, прикрытого розовым туманом любви, из-за которой, если не считать взрыва минутного восторга, - тоже столько потом, когда все это заканчивается – столько бед, несчастий, разбитых судеб. Зачем?
…Почему я никогда раньше не задавал себе этих вопросов? Катился по жизни, как придется, жил, как нравилось или было приятно. И зацепиться за что-нибудь, или за кого-нибудь – никакого желания не испытывал.
«Розовые сопли» ничьи, ни во что и не ставил. Брал, что хотел, а что не удавалась сразу, без усилий взять, оставлял спокойно, без досады и сожаления – ну, и не надо, не больно и хотелось.
…Зачем все это?
Лучше не думать. Лучше не думать. Просто быть готовым, через пять минут, или через пять… не важно сколько. Быть готовым – не быть, вот и все. И тогда можно просто лежать и медленно подыхать. В этом тоже есть своя «приятность». А перед этим о чем-нибудь вспоминать. Странно, однако, почему во все это время о ребятишках ни разу не думал? Ни разу. Будто и не рождались они вовсе. Я их теперь только для себя и выдумал, и
