ГЛАВА IV
1
В начале июня отцу неожиданно выдалась поездка в Берлин. Связана она была с печальными обстоятельствами.
Двадцать седьмого мая сорок второго года радиосводки и газеты заполнили тревожные новости из Праги. Днем было совершено покушение на Райнхарда Гейдриха.[1]
При взрыве, я знал по себе, ранения нелегкие, но последние сводки обнадеживали. И вот четвертого июня прозвучало следующее:
«Обергруппенфюрер и генерал полиции, шеф Тайной государственной полиции и Главного управления имперской безопасности, заместитель рейхспротектора Богемии и Моравии Райнхард Гейдрих скончался сегодня от полученных ран…» [2]
Эта новость меня глубоко огорчила. Я уважал Гейдриха и в грязные слухи о еврейских корнях обергруппенфюрера не верил. Достойные и талантливые люди часто становятся жертвами злых языков. А Гейдрих был именно таким. Не достигнув сорока, сделать блестящую карьеру от моряка до руководящих должностей мог только выдающийся человек. Выходец из благородной артистической семьи, отличный скрипач, чемпион Германии по фехтованию, примерный семьянин. "Холодный интеллектуал", рассматривающий "компромиссы — как неспособность принять решение". Да, порой жесткие, жестокие, но во имя Рейха. Я слышал, что Гейдрих однажды отказался принять на службу претендента, который интересовался исключительно материальной стороной будущей должности. Что это, если не пример истинного арийца?
После выходки чешских патриотов мы с отцом много беседовали. Я недоумевал, чем они были недовольны?
С того момента, как Богемия стала частью Германского Рейха, в стране не остановил работу ни один завод. Введенная карточная система позволила жителям получать продовольствие. В сравнении с немцами не столь разнообразное, но, после того как чехи массово стали заявлять о "германизации", их почти приравняли к нам. При этом, если не считать редкие командировки на заводы Рейха с оплатой и даже надбавками за тяжелую работу, они оставались вдали от того же Берлина, где периодически происходили авианалеты. Так что жаловаться чехам было не на что. Разве на положение "завоеванных". Но что плохого в покровительстве Великого и сильного Рейха, дающего спокойную жизнь и кров? Да и подобная гордость не вязалась с национальным чешским приспособленчеством, проституцией во взглядах, угодой сильному. Впрочем, подлые укусы никто не сбрасывал со счетов.
И все же я был уверен — "благодарность", которую получил в лице Гейдриха Германский Рейх, нашептали чехам со стороны. Отец подозрения подтвердил: взрывчатка оказалась британская. А именно в Лондоне отсиживалось изгнанное чешское правительство.
Седьмого июня во двор Пражского Града шли десятки тысяч немцев и чехов.
После двухдневного прощания гроб с покойным погрузили в спецпоезд, следующий в Берлин. Траурную церемонию и сопутствующие действа наметили на утро девятого.
К тому времени отец с матерью, выехав в ночь, с единственной получасовой остановкой в Нюрнберге, должны были прибыть на Лертский вокзал.
Отказаться от поездки отец не мог хотя бы потому, что обязывала должность. Не взять супругу также — в Берлине у матери жила тетушка и бесчисленные подруги юности. Я после "дела Адельберга" получил перевод в другой отдел и, заваленный работой по горло, никак не мог вырваться из Мюнхена.
Как и "кузина".
Алеся, вопреки обычной покладистости (именно так, в том не сомневались ни мать, ни отец), наотрез отказалась ехать к дальней родственнице в Баварию и настояла остаться в городе. Поэтому накануне отъезда отец взял с меня слово, что я не только не трону их "красного ангелка", но и пригляжу за ней те три дня, на которые мы оставались в доме одни. В награду пообещал свой "мерседес".
***
Во вторник на улице стояло безветренное пекло, в кабинете – духота. Как сострил кто-то в курительной комнате: китель липнет к рубашке, рубашка – к майке, а майка не прилипает ни к чему, потому что со спины течет.
Давила суета, рабочая напряженность. Как назло, напомнило о себе ранение. Я всерьез подумывал отлучиться домой за морфином, благо ежедневник во второй половине дня не так пестрел чернильными галками.
Около часа мне удалось вырваться на обеденный перерыв. Боли, правда, к тому моменту отступили, но сменить рубашку стоило.
Еще у ограды я услышал фортепианные звуки. Они летели из распахнутого французского окна гостиной. Играть могла только унтерменшен. Но какого черта в будний день?
…Настольный вентилятор гонял по рояльной крышке конфетные обертки.
Алеся сидела за инструментом почти голая. Волосы небрежно скреплены спицей на азиатский манер. Черное кимоно держалось на локтях, и китайские драконы прикрывали разве поясницу и сгибы рук. Подперев коленом подбородок, она что-то увлеченно наигрывала, потом записывала. Снова смотрела на клавиши, покусывала карандаш, постукивала им по приоткрытым губам...
Дьявол. Что отрицать, еще при первой встрече "кузина" меня заинтересовала. Складная, хорошенькая, пусть и со странностями. Что-то в ней было.
Тем не менее я без особых сложностей выстроил в отношении унтерменшен глухую стену с табличкой: "Табу" и колючей проволокой из пунктов устава СС и правил расовой гигиены.
Но после фермы Адельбергов сквозь бетон вдруг стали пробиваться сорные побеги: "а что если..."
Алеся тогда уснула, а я смотрел и думал, как поигрался бы с ней, будь она, если не немкой, то из Богемии, вроде красотки Лиды [3], хотя бы датчанкой, эстонкой...
Нет, я не мучился от искушения. Назойливые мысли скорее раздражали. Впрочем, как часто повторяли в школе СС: "В жизни нужно встречать неприятности и ориентироваться в них".
— Что за бардак? — я пнул скомканный лист на полу. — Ты почему не на работе? Где все? Что за вид? Кто разрешил брать чужие вещи?
Унтерменшен вскрикнула, спешно запахнулась.
— Марта с Эльзой на рынке, Хайдер уехал к матери, он предупреждал... – испуганно зачастила Алеся. — А вы... разве не на сутках сегодня?
— Я задал вопрос.
— Меня отпустили… Голова разболелась.
— Лжешь.
— Меня правда отпустили! Дали два дня из отпуска, чтобы подготовиться.
— К чему?
— В четверг в ателье состоится небольшое дефиле в честь открытия новых помещений, затем небольшая вечеринка. Надо спеть что-нибудь приятное, популярное.
— Ты еще и поешь? Пф-ф… Какая новость.
— Немного... Фрау Линд прослушала, сказала, подойдет. Только слова подучить. Я уже репетировала с музыкантами. Вот программа. Все разрешенное…
Листок меня не интересовал.
— Отец не предупреждал ни о каких показах. Это риск — светиться в подобных салонах.
Она отвела глаза, обхватила себя руками. Подошла ближе.
— Понимаете...
— Понимаю. Значит так, — перебил я. — Звонишь Линд и говоришь, что сорвала голос, простыла, уезжаешь. Что угодно вешаешь, но в четверг вечером остаешься дома. Ясно? Выполнять.
— Выслушайте, пожалуйста!.. – на эмоциях она тронула меня за руку, но сразу же отдернула свою. Отшагнула. — На той неделе я испортила дорогую ткань. Если эту сумму вычтут из заработной платы, придется рассказать вашим родителям, что я опять... После полугода работы забыть про припуск на швы! Позор. А Линд согласилась закрыть долг одним вечером и десятью песнями. Пожалуйста, не говорите ничего Георгу. Очень прошу...
Порыв настольного вентилятора принес тонкий аромат духов и шоколада.
Раньше она редко осмеливалась смотреть в глаза. Тем более о чем-то просить.
— Я подумаю, — ответил я. — У тебя пятнадцать минут, чтобы навести здесь порядок. Время пошло. И оденься. Жара и пустой дом не повод выглядеть... будто клиента ждешь.
Откуда-то вынырнувшая Асти с радостным лаем бросилась ко мне. Я взял ее на руки и поднялся к себе. По пути еще раз оглядел унтерменшен. Отец зря засунул ее в ателье. В заведениях вроде «Салона Китти»[4] у нее было бы больше шансов сделать карьеру.
2
Дежурство выдалось неспокойным.
Один кретин при досмотре не забрал у задержанного ремень, и тот повесился в камере. Другой поскользнулся в подвале и сломал руку. Ночью вовсе доставили «резидента», который в оплату долга домовладелице предложил "продать чертежи «луча смерти» и других секретных разработок САСШ". Позже выяснилось, что его временами "вербует" параноидная шизофрения.
Вернувшись рано утром, я застал Алесю в столовой. Слова "как странно видеть ее в домашнем платье, причесанной, по-человечески принимающей пищу за столом" она проигнорировала.
— Сегодня опять дома? — спросил я.
— Да, только съезжу за платьем.
— Отлично. Тогда выполнишь одно поручение. Знаешь, где Южное кладбище?
— Разумеется.
— Купишь девятнадцать роз и отнесешь. Ясно?
Алеся оставила приборы:
— Ей?..
Я не ответил.
Повисла пауза.
— Может, лучше в выходные съездите с родителями? — сказала Алеся.
— Я не спрашивал твоего мнения. Так что девятнадцать, и сегодня.
Алеся кивнула и продолжила завтрак.
Она выглядела задумчивой, напряженной. Вероятно, волновалась за сценический дебют.
Шторы были плотно задернуты. Окна закрыты. Но, несмотря на усталость, заснуть не получалось. Мысли путались.
Покрутившись в кровати, я закурил. Раскопал со дна ящика в тумбочке фото. Вынул из рамки.
...Ровно три года назад дом еще спал.
Никто не знал, что я приеду. Это был сюрприз. Накануне специально позвонил домой, что не вырвусь. Сам же давно взял разрешение отлучиться к семье.
Я перемахнул через ограду. По стене с плющом взобрался к окну Евы, чтобы оставить на подоконнике подарок и шестнадцать роз. По числу исполнившихся лет. Но Ева вдруг проснулась и накинулась с поцелуями, так что мы оба чуть не вывалились из окна.
Фотографировались тем же вечером, в саду. Отец возился с новым фотоаппаратом и ворчал, чтобы не шевелились, что "сейчас-сейчас..."
Сестра сидела у меня на коленях. Обнимались. Щека к щеке.
"Люблю тебя..." — прошептала она и потерлась носиком о висок. Хрупкая пушинка, пахнущая, как ангел...
На обороте снимка прочел:
«Даже смерть не разлучит нас...
10 июня, 1939».
...К горлу подкатила прежняя жгучая горечь и злоба.
Я смял окурок. Фото швырнул обратно, смел туда же хлам, что валялся на прикроватной тумбочке. Грохнул ящиком. Накрыл голову подушкой и приказал себе спать.
***
В пять вечера меня вытащил в пивную Хельмут.
Он выбрал дальний столик без соседей. Был серьезен, поглядывал по сторонам, иногда задумчиво всматривался в медленно опадающую шапку пены.
Я, помимо пива, заказал жареного цыпленка с тушеной капустой. Живот урчал, требуя еды.
Из парка неподалеку слышалось эхо громкоговорителя.
— В конце мая мальчишки-газетчики рвут глотки: «Красная армия близка к уничтожению! Немецкие войска рвутся в сторону Кавказа и Сталинграда!». А теперь тишина. Какой день только и обсасывают Козла [5], — сказал Хессе. — Послушать, так он святой. Святой из Эс-Эс. Какая нелепость...
Хессе кольнул взглядом.
— Это и есть твой важный разговор? — спросил я.
— Нет. Разговор об Алис. Мне кажется, она не та, за кого себя выдает.
Кусок цыпленка встал в горле комом.
— Не понимаю.
— Вот и я не понимаю, Харди. Поведение, суждения — в ней все не то. Она не
