всецело поддержал. Сказал, здешние места будут напоминать ей и мальчикам о дорогой Австрии.
Я ухмыльнулся. Да, наивно было думать, что Алекс сам выбрал, где свить гнездышко.
— Тесть, значит, одобрил... Слушай, а Каролину ты удовлетворяешь тоже под его присмотром?
Зигфрид, который позировал Алексу, раскинув руки и ноги, как препарированная лягушка на булавках, сверкнул черными вороньими глазами.
— Лео, что за пошлость? — сдвинул густые брови Алекс: — Баварские Альпы — популярный курорт. Высокопоставленные чиновники, артисты, знаменитости. От Берхтесгадена[1] минут пятнадцать до Кельштайнхауза, чайного дома сам знаешь кого.
— Да-да. Ты уже поставляешь "божественному Адольфу" свой знаменитый сыр? Представляю такой диалог за завтраком. "Нарезать сыр? Тет де муан?[2] Нет. Тет де Барон! Голова барона Александра. Пахучая, зрелая, только что с плеч...
Я рассмеялся.
— Ты начал шутить. Это хороший знак... мне нравится. Я же говорил, неделя в Баварии... под моим контролем воскресят тебя, как Лазаря...
Алекс говорил тихо, с остановками. За разговором поглядывал на невысокого, атлетически сложенного Зигфрида. Что-то поправлял в глиняной голове на скульптурном станке:
— А вообще, зря смеешься. Этому сыру я обязан триумфом почище, чем на трассе Тарга-Флорио в Сицилии. Видел бы ты физиономию гриба-Абермейера… Он-то считал себя в сырном деле живой легендой, вроде Тацио Нуволари от автоспорта. Но "Барон Александр" не оставил по очкам шансов даже ему.
— Да-да, Каролина рассказала о твоих сырных успехах. Только не думал, что ты будешь гордиться победой на какой-то вшивой ярмарке, как Ганс Штук после «Нюрбургринга», или фон Браухич в Айфельреннене.
— Лео, друг мой, зависть плохое чувство, – ответил Алекс, но воодушевление его заметно спало. — Впрочем, достаточно обо мне. Как ты? Что с переводом в Берлин? Признаюсь, я начал беспокоиться. Твоя поездка затянулась.
— Да, пришлось задержаться...
Я подошел к Алексу. Сравнивая натурщика и серое уродство на деревянных подпорках, спросил:
– Барон, а вы давно посещали окулиста? Или готовите новый экспонат для выставки дегенеративного искусства?
— Ника Самофракийская тоже не сразу возникла из паросского мрамора, без головы и рук... Это всего лишь макет. Сначала делается эскиз карандашом, затем уменьшенная копия, и только потом работа с камнем...
— Так у этого еще и эскиз есть... — мне стало совсем грустно. Но Алекс не понял сарказма.
— В стеллаже слева, третья полка. Кожаный альбом с золотой монограммой, — указал он, вытерев руки о фартук. — Там и эскизы, и зарисовки с натуры. Возьми, взгляни. Не стой над душой... Зигфрид, чуть выше подбородок. Да, именно так. Спасибо…
Без энтузиазма я взял увесистый альбом и освободил кресло, чтобы сесть. Эскиз «Зигфрида побеждающего» меня не интересовал, бытовые зарисовки куриц, овец, каких-то руин, лесов и поваленных деревьев тоже.
— Почему они такие... красные? — листал я рисунок за рисунком.
— Это сангина, — пояснил Алекс. — От латинского «сангиус», кровь. Мел такой красноватый. Одна из техник, подобной работе сепией, углем, карандашом… Обрати внимание. Там дальше будет серия женских портретов. Это наброски для моей будущей галереи. После посещения Нимфенбурга, я был под впечатлением от галереи баварских красавиц. И решил пойти тем же путем, что и Людвиг Баварский. Только красавицы фон Клесгейма будут не на холсте, а в камне. Мрамор должен прибыть из Италии уже на следующей неделе.
— Бывает... — пробормотал я и устроился поудобнее.
Я не раз по-дружески упрекал Алекса, что он слишком легкомыслен в деньгах. Наверное, тратить с размахом — в крови у австрийцев. Гонорары от автогонок и наследство он спускал с лёгкостью на глупые прихоти. Но в этот раз превзошёл самого себя…
Впрочем, голые милашки радовали глаз. Не каждую назвал бы красавицей, но бесспорно с каждой поработал бы. В разных техниках.
Один набросок особо привлек внимание. Девушка сидела вполоборота, прижав руки к голой груди и чувственно раздвинув стройные, с тонкими лодыжками ножки.
— Кто это? — спросил я. Почти был уверен, все это не раз видел и даже трогал.
— Кто? Натурщица. Прелестный ангел с душонкой, провонявшей меркантильностью. Я имел неосторожность оговориться, что знаком с одним человеком из УФА. Так эта… истеричка потребовала устроить ей прослушивание. Даже шантажировала, представляешь? А что, понравилась?
Я понял, что обознался, но продолжал разглядывать серые штрихи лица, волос…
Тем временем Алекс закончил, и Зигге ушел за ширму. По дороге он споткнулся о мою ногу, но вместо того, чтобы извиниться, прогнусавил:
— К вашему сведению, сыр тет де муан не нарезают, а соскабливают. А сангиной писал еще Леонардо да Винчи.
—... и Дюрер! — подхватил Алекс, не оборачиваясь. Он старательно мыл руки — до локтей как хирург.
Хлопнула дверь, звякнул велосипедный звонок. Я вытянул шею и взглянул в окно. Зигге болтался взад-вперед, строил гримасы, как будто спорил с кем-то невидимым. Братец Каролины всегда был странным парнем, но теперь вел себя как сумасшедший. Не первый раз он встревал в разговоры с какими-то идиотскими поправками, вроде Да Винчи, хмыкал, ехидничал, задевал меня плечом или молча разглядывал, как ночной бандит из-за угла.
— Что это с ним? — спросил я Алекса, когда он подошел ко мне и стал набивать трубку.
— Не обращай внимания. Шестнадцать лет и первая любовь. Эта выскочка, берлинка-Ильзе вскружила ему голову. Представляешь, он боится крови, но упорно сопровождает ее на охоте. Слеп, как крот, но стесняется носить очки. Каждый промах списывает на ветер, не пристреленное ружье, дрогнувшее сердце... А на днях затеял драку в пивной, потому что ему показалось, что кто-то за соседним столиком пошутил о его росте.
Я вернул альбом на третью полку, тоже достал сигареты и закурил. Своих солдат всегда призывал беречь патроны. Например, не расстреливать, а вешать. А здесь какой-то сопляк дырявил молоко забавы ради...
— Она и на тебя положила глаз, — продолжал Алекс. — Или так вызывает у Зигге ревность, не знаю. В любом случае обходи эту самочку стороной. Хорошо? Страшно подумать, каких дров Зигфрид наломает, случись что. В прошлом году его уже снимали с моста из-за вот такой же... "прекрасной мельничихи"!
— Пусть прыгает. Или боишься, что влиятельный "герр тесть" сбросит тебя следом?
Алекс раскурил трубку. На мгновение его узкое лицо с рыжеватой "профессорской" бородкой и бесцветными раскосыми глазами скрылось за облаком дыма:
— Старик совсем плох, вот-вот отдаст Богу душу. Капризничает. Все вокруг обманщики, доносчики, воры, и только я — "почти что сын", а Пауль и Вольфи — любимые внуки. Сам понимаешь, насколько нежелательно сейчас разочаровывать старого скрягу.
— Так наоборот загони Зигге на мост. Меньше наследников, больше доля. Я так понимаю, состояние приличное?
— Золото Трои. Ради такого я бы загнал кого угодно и куда угодно... Но пока это без надобности.
Алекс прищурился, как сытый кот. Он красиво держал трубку за чашу, прикрывая камеру большим пальцем, будто разговаривали на ветру. Затягивался слегка, с наслаждением. Выдыхал дым, не открывая рта, через уголки губ.
— И что ты собираешься делать с этим "золотом Трои"?
— Если все произойдет быстро и по плану, мы вернемся в Австрию. Насовсем. Не смотри так. Если бы ты видел замок старика, его коллекцию холодного оружия... М-м-м!.. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне невыносимо стыдно. Кажется, я проклят и живу в конюшне с прохудившейся крышей.
Я невольно снова взглянул в окно. Теперь уже не на удаляющегося велосипедиста, а на крышу четырехэтажного особняка...
Надо было сменить тему.
— Алекс, тут одна птичка напела, что в субботу приезжает моя кузина Алис. Это правда?
Алекс озадачился, но кивнул:
— Правда, да. Я планировал сюрприз.
— И какова подоплека этого... сюрприза?
— Никакой… После похорон подвез фройляйн Алис до дома. Мы разговорились о современной музыке, Шёнберге, осуждении Хиндемита. О воспитании музыкального вкуса... Я пригласил Алис приехать в Вассеррозе, сыграть. Если Лине понравится, она начнет заниматься с нашими мальчиками. Вот и все.
— И для этого потребовалось устраивать целый концерт с антрактом, гостями и шампанским?
— Не понимаю твоего интереса. Что тебя смущает?
— Как же? Теперь гостевой дом придется с кем-то делить, — улыбнулся я. Что-то подсказывало, он чего-то не договаривает. Да и в возможность усадить мальчишек за рояль даже на час верилось слабо.
Алекс нахмурился, потер висок трубкой, о чем-то размышляя.
— Хорошо, я распоряжусь, чтобы ей приготовили комнату в доме. Или пожелаешь отправить хрупкую девушку домой, за сто с лишним километров поздним вечером?
— Нет, конечно. Готовить тоже ничего не надо, я потеснюсь, — сказал я.
— Вот и славно, — Алекс взялся за пуговицу рубашки и "проветрил" себя. — Душно здесь... Выпьем пива? Или нет. Сейчас я угощу тебя нектаром. Клянусь, если я и решился бы подать свой сыр на стол самого, ты понял кого... то только в дуэте с моим вином! Ты почувствуешь, оно ласковее франконского. Тот же сорт Мюллер-Тургау, но земля, руки, отношение!.. А завтра у нас по плану прогулка в горы, рыбалка и экскурсия в город. Если успеем, покажу тебе соляную шахту. Не вздумай снова проспать!
— На этот раз я заведу будильник. Слово офицера, — ответил я. Не думал, что красавица-Ильзе предоставила более чем достоверную информацию о приезде "дорогой кузины".
Иисус, Мария!, как воскликнула бы мать.
3
— ...Дядя Леонхард, а правильно одной рукой стрелять, или двумя?
Вольфи сжимал рукоять вальтера — большого и тяжелого для его детских ладоней. Ствол клевал, раскачивался из стороны в сторону.
Я опустился на колено, обхватил Вольфи и поддержал его руки своими:
— Правильно – попадать. И целиться сверху. Уверенно. Запястье крепкое. Язык убери... И глаз открой. Смотришь двумя, целишься правым.
Вольфи нахмурился.
— Дядя Леонхард, а дядя Зигфрид рассказывал, что в СС дают на воспитание щенка. А потом, когда он вырастет, приказывают расстрелять его во имя фюрера. Это ведь не правда, да?
— Расстрелять? — я усмехнулся. — А ты не смог бы?
— Не знаю, — выдохнул Вольфи. Казалось, он боится и тянет время. — А фройляйн, которая утром приехала, теперь будет учить нас играть и петь?
— Как решат ваши родители. Так, все. Отставить болтовню. Стреляем.
...От грохота выстрела с деревьев взлетели птицы. Пауль, сидевший на траве рядом с Асти, рассмеялся: брат, как и он, не попал в яблоко. Но Вольфи не расстроился. Наоборот, волнение исчезло, глаза загорелись:
— А можно еще?!
— Моя очередь! — подбежал Пауль.
— Ты много уже стрелял! Дядя Леонхард сказал: "Патроны — не бобы!"
Я растащил крестников за шивороты, пока ссора не переросла еще в одну драку. Посмотрел на часы, потом на небо. Утреннее солнце время от времени скрывали облака, с озера тянула приятная прохлада. Вполне можно было повозиться с близнецами до полудня, но я оставил дома зажигалку, и вряд ли выдержал еще час без сигарет.
Вернувшись в Вассеррозе, я перетряхнул все вещи, заглянул в каждый уголок гостевого дома — зажигалка, казалось, провалилась сквозь
