6.Миллениум
Ну, вот и дождались. Кругом одни нули. Новое тысячелетие настало. И не беда, что по-настоящему оно наступит еще через год. Главное, что вся жизнь как бы с нулей начинается по-новому и уже отсчитывает совершенно новенькие, свеженькие секунды. Борис Николаевич «подарочек» дорогим россиянам и россиянкам преподнес, и этим, наверное, и войдет в историю – ушел в отставку еще до нулей. На полгода придвинул следующие выборы – пустячок, а приятно, черт возьми. Особенно приятно это было Инне Васильевне. Она смеялась и прыгала так, что у Саши, наблюдавшем это проявления эмоций, невольно возникла мысль – а не показать ли ее психиатру? Так, между прочим. Может, все ее желания стать императрицей, ни что иное, как психическое заболевание, от которого однажды можно чудесным образом исцелиться?
- Радость моя, я пью за твое здоровье.
Ха-ха, если бы Инна могла читать мысли, она бы смогла понять подтекст этого пожелания. Но ее заполняла откровенная давненько не посещавшая ее радость.
Официозная встреча Нового года состоялась вчера, при большом стечении сотрудников «ТДР» и их жен на банкете в ресторане «Пекин». После вчерашнего застолья, они спали, чуть ли не до четырех дня. Потом отзвонили всем, кто их приглашал к себе, и решили быть только вдвоем - как никак семейный праздник.
Около часа ночи Саша зашел в детскую, посмотрел ребятишек спящих, под елочку пристроил подарки «от Деда Мороза». Потом сходил на кухню, достал еще бутылку вина.
Инна выключила телевизор и села у камина в кресле. Саша у ног ее пристроился на ковре. Долго сидели, смотрели на огонь, потягивали вино и молчали, как только могут молчать близкие люди.
- Инна, скажи… почему ты мне никогда не рассказывала о твоем бывшем муже? Вы так долго прожили вместе.
- Не знаю. Наверно, ты просто никогда не спрашивал. Я тебя тоже не спрашивала о войне. Между прочим, ты теперь стал меньше кричать во сне.
- Я разве…
- Раньше, довольно часто. А после этого лета только раз.
- Значит, уходит из меня эта гадость, из памяти уходит. И все же, если не трудно…
- О Николае?
- Угу.
Инна тыльной стороной ладони провела медленно по лбу, подумала и вздохнула
- Ладно. Налей мне еще капельку, и я тебе расскажу. А расскажу я тебе лучше сказку.
- Новогоднюю?
- Почти. «Мой маленький дружок, сегодня ты услышишь сказку о…»
- Обалдеть. Оле Лукойе! В детстве мультик смотрел – «Снежная королева», кажется. Очень похоже.
- Ну, вот и хорошо. Слушай. Сказка, про мальчика Колю. Было это давным-давно. В те времена, когда колбаса в магазине стоила два рубля двадцать копеек, сливочное мороженое в хрустящем вафельном стаканчике – девятнадцать копеек, а вода газированная с клубничным сиропом вообще три копейки. И была она гораздо вкуснее, чем «Пепси».
- Класс! Я уже этого и не помню.
- Не мешай. Я же сказала, что это было очень давно. Если, что сама не помню – сочиню на ходу. Сказка все же, так что я думаю, можно.
- Здорово. Я вот так сяду, у твоих коленок и буду медленно засыпать, не возражаешь?
- Для того и сказка на ночь.
- В сказке не будет ничего страшного? Я уже начинаю бояться.
- Нет, ничего страшного, если считать, что в смерти ничего страшного нет. Ладно. Засыпай. Так вот. Жил был мальчик Коля. Хорошенький такой. Мама его звала Николкой, а папа – Коляном. Чуть не с первого класса обнаружились в нем два таланта. О втором чуть позже. А первый – любовь к математике. Точнее к арифметике. Еще точнее, к сложению и умножению. Явилась «одна, но пламенная страсть»… и пошло, поехало. «Науки, чуждые, как-то: литература, история, география, физика… и иже с ними, упрямо и надменно отрек, и придался одной…». Впрочем, не будем тревожить классиков медно-бронзовых.
Арифметика была простой и сложной одновременно. Пример почти из школьного задачника - в понедельник, из соседского почтового ящика доставалась письмо, ну, скажем, из Монголии. Аккуратно отпаривалась марка, а конверт благополучно возвращался в свой ящик. Эта марка успешно менялась на «увеличилку», «увеличилка» на складной, с тремя лезвиями ножик, Ножик на микроскоп, микроскоп на старенький транзисторный приемник… и т.д. В конце недели, материальной итог натурального обмена превращался в рублевый эквивалент на барахолке птичьего рынка. Половина суммы помещалось в специальный тайник, остальная часть на мелкие житейские радости в виде кино, мороженого, на «прикармливание» друзей, которых было великое множество. Следующая неделя начиналась по такой же схеме, только вместо марки с изображением великого Сухэ, мог быть классный подшипник, подобранный на той же «птичке» еще в субботу.
Родители, между прочим, были весьма состоятельными. Папаня так вообще в академиках ходил и даже имел в своем послужном списке премию имени товарища Сталина за какие-то там очень секретные разработки вооружения для Красной Армии. Неплохо жили. А сынуля, своими стараниями еще в школе до ста рублей в месяц «на мороженое» имел. (Зарплата МНСовца по тем временам).
При всем этом, в школе слыл уверенным хорошистом. За активность на уроках, за преданность взгляда, пожиравшего учителя, в дневнике случались и пятерки. Из класса в класс переходил уверенно. Еще большую активность выказывал, как тогда говорили, «в общественной жизни». Староста класса, командир пионерской дружины, комсорг школы – начальный послужной список будущего «рулевого».
Сейчас подрастающему поколению очень трудно понять такие слова, как «спекуляция» и «фарцовка», а в те давние времена эти действия могли обернуться статьей УК СССР и нарами. Но подпольные капиталы росли, и требовали более надежного размещения. Пару раз попадался, возле «Березок»… конечно, на другом конце Москвы. В отделениях милиции, катаясь в истерических рыданиях, врал очень искренно свою фамилию и адрес, соответственно подставляя знакомых. Убедительно рассказывал о каком-нибудь грузине, с вертолетной площадкой на голове, который заставил под страхом кинжала проделать это противоправное действие. И выходил сухим, чистеньким и идеологически верящим в торжество коммунистических идей и… ну, и т.д.
Арифметически все было просчитано на много лет вперед. После школы, добровольцем в армию и непременно в Афганистан. Писал в заявлении – «так приказывает мне мое сердце и мои убеждения». Само собой разумеется, что с такими «убеждениями», выстрелов и взрывов он не услышал, даже пленных «духов» не видел – занят был снабжением. При этом тоже весьма преуспел, материально. Демобилизовался участником боевых действий, и с пополнением капитала на пять тысяч «гринов». Дальше, больше.
МВТУ им. Баумана приняло его с распростертыми объятиями. Но со второго курса, как молодого коммуниста, с радостью плохо скрываемой, отправило на работу в ЦК ВЛКСМ. Была такая организация.
Конечно, была, была и у него личная жизнь между двумя вышесказанными, так разительно отличными друг от друга. С девушками, с женщинами знакомился он по одной схеме, но со всевозможными вариациями. В зависимости от погодных условий, это могло происходить: в библиотеке, в метро, в парке или даже на пляже в Серебряном бору. У него в руках непременно находилась книга только входившего в советский интеллигентский менталитет писателя Альбера Камю. Разумеется, на французском языке, который наш «мальчик» едва-едва знал. И когда вблизи раздавалось «О?!», следовал вопрос – «Парле ву ле франсе, не спа?». И если получал отрицательный ответ, то предлагал тут же перевести одну презабавную главу из романа «Ля пест». Разумеется, это была альковная сцена, которой в романе и «близко не стояло», а в то время разгула порнографии по стране не наблюдалось, и вообще, ну не было секса в СССР и все тут. А то, что запрещено, то… дальше было дело техники и больших количеств вариаций, но все они в конечном итоге через месяц-другой оканчивались ничем, и без последствий.
Впрочем, не всегда.
Последнее воскресенье августа выдалось на редкость жарким и москвичи, как обычно потянулись к воде. На пляже Серебреного бора валялся Коленька на песочке, с привычной книгой, закрывавшей лицо. Нет, в тот раз был другой роман, не «Чума», а «Посторонний».
И когда услышал сквозь дремоту, – «О, Летранжер?», привычно сказал ставшую дежурной фразу. В ответ получил необычное, - «Он пё э тре маль…», тут же с интересом открыл глаза. Тогда ему уже было двадцать три, а ей, как это позже выяснилось, только четырнадцать, хотя выглядела на все полные семнадцать.
Эта встреча закончилась под утро пустой бутылкой «Кинзмараули» и тщательно застиранной и проглаженной простынкой. На этом знакомство, как это было раньше, не закончилось.
В начале марта следующего года, когда стало совсем невозможно скрывать это знакомство, в преподавательской семье Веригиных появился молодой человек с кейсом. На груди его пиджака красовался комсомольский значок с золотыми листочками и полоской с надписью ЦК ВЛКСМ. В результате получасового разговора с родителями выяснилось, что через несколько дней, отправляется на восток комсомольский поезд с целью
