10.Предпоследнее фото.
Филя на конец фомки трубу для рычага надел и в один оборот свернул замок амбарный. Приоткрыл дверь в темноту и толкнул в спину – давай, а сам пропал куда-то.
Фонарик длинный, китайский, светит еле-еле – батарейки сели уже, проверить не догадались. Только зашел, за спиной массивная дверь беззвучно закрылась. Пахнет столярным клеем, пылью и еще… что-то вроде жженой резины или пластмассы. Стал подвигаться вперед – фонарик едва на два метра освещает. Проход широкий, впереди темнота, а в конце этой темноты красным по зеленому слабо различимая надпись «запасной выход». Уже легче. Сколько шел до этой надписи, натыкаясь на разные предметы театральных декораций неясно. Только уперся в такую же стальную дверь закрытую наглухо. Слева разные тряпки висят, канаты, штанги – в темноте черные и призрачные, справа стена глухая. Фонарик окончательно сел, только маленькая лампочка чуть краснеет. Но вот и она тоже.
На ощупь, путаясь в висящих полотнищах, от которых тоже чем-то непонятным… красками или чем пахнет. Через шагов, может пятьдесят где-то сбоку и сверху стал пробивать свет. Споткнулся о железяку какую-то и чуть не упал – за канат висящий справа уцепился. Канат вдруг пошел сам вниз, а полотнище перед лицом подниматься начало. Под него поднырнул и вдруг оказался прямо на сцене.
Зрительный зал провальной пропастью пялится – своей черной пустотой пугает, а на сцене единственная лампа откуда-то сверху тонким лучом круг на полу четкий отмечает. А в кругу этом, почти весь его занимая цветными юбками, сидит Люба. Да, точно, Люба. Лица не видно, под распущенными вороньего крыла волосами, но… Люба.
Зазвенели легонько монетки монисто
- Люба? Ты как здесь? – не то сказал, не то только подумал, стоя в темноте.
- Золотко мое, обознался, сладенький. Любаня твоя теперь далеко уже. Подожди пока, еще четыре карты открыть осталось, присядь, отдохни. Долго же ты сюда шел – поди, двенадцать лет минуло.
Только теперь сумел разглядеть позади, в глубине сцены, на фоне театрального задника цвета запекшейся крови, трон царя Грозного, обшарпанный, бутафорский. Прошел неслышно и сел. И странно - до… нет, конечно, обознался – цыганка сидит, над картами колдует, до нее метра четыре, карты перед ней лежат – только он, сидя с трона почему-то их ясно различает. Да и не карты это вовсе, а фотографии, фотографии всех, кого когда либо жизни лишил – на войне да по… и назвать, по обороне, или еще как. Но, вот же, не убивал я ее – японочка в кимоно, как же звали-то ее – забыл. И Вовочка – ну этот сам нарвался и… друган его тоже. Но «Пушкин» здесь при чем – он же сам себя порешил, или все же… Сколько же их всего – десять уже открытых.
Сверху одна карта, побольше остальных, лежит рубашкой вверх, и еще три внизу, тоже не вскрытые. И не торопится цыганка их открывать.
- Тихо, тихо, сладенький, не крутись, кровью весь изойдешь, а еще не время тебе. Не твое это время – голос ровный, почти без интонаций, знакомый голос… господи, да это же Любка разыгрывает. И какая кровь? Причем здесь кровь?
Посмотрел себе на грудь – пятно кровавое расплывается, совсем свежее.
- Любаня, перестань морочить голову, иди сюда. Как ты в дом попала, я же все закрыл? Я же все помню – я закрыл двери на внутренний замок!
- Ах, ты, сладенький, сколько же у тебя баб-то? Сказано, не придет Любаня уже никогда. Далеко Любаня твоя ушла, оттуда не возвращаются. Потому, не смогла себе простить.
Переворачивает карту очередную снизу…
- Витя?
- Скажешь, не твоя кровь? А предательство друга, это как?
- Я не предавал!
- Золотко, кому ты это… думаешь, он не знал, что Тонечке ты отец?
- Как?
- Сладенький, ты же всегда сходил за умного.
- Я не знал этого! Я не знал!!! – завопил, вдруг. И тишина в пропасти зала проснулась и зашептала колокольным низким…
- Знал… знал… знал… - и пятно на рубашке уже до пояса. Рванул на груди надвое. Со спины рывком через голову скинул и отбросил в сторону – нет на теле крови.
- Нет на теле…
- Я остальное, помогу снять, вот только еще одну карту открою.
- Люба! Этого быть не может. Не может. Она еще живая. Не может!!!
- Может… может… может… - и будто кресла в зале заскрипели деревянно, задвигались ножками своими, наглухо к полу прикрученными.
- Не смогла она, не пустил к себе, все двери позакрывал, лазеечки кошачьей не оставил. Ты же знал, что это она звонила целый день.
- Я не знал!..
По затылку, по шее, по спине одним пальцем, почти совсем неслышно провела, снова монетки звякнули. Когда остался голый совсем, и когда цыганка за спиной вдруг оказалась, а сам в круге света перед «фотокартами», а в спину груди острыми сосками упираются?
- Цыганка, как ты здесь? – и шелест, черт побери, шелест крыла – давно знакомый. Даже легче дышать стало, будто.
- Дыши, дыши глубже. Такое дыхание только у собак в жару бывает. Вот так, сладенький. Дыши глубже, али крови испугался. Пока не твоя она, не твоя.
- Сам знаю, что не моя.
- Хочешь, покажу, чья? Нет, не покажу, рано еще. Сколько уже ушло от тебя, помнишь? Неужели уже не помнишь? Вот они все перед тобой, хоть не считай.
- Что ты делаешь со мной?
- Что хотел тогда двенадцать лет назад. Только теперь, теперь, я так хочу.
- Я не хочу, ничего не хочу знать. И тебя не хочу, господи.
- Тогда зачем звонил сегодня? Что тебе, до родителей бросивших. Что тебе до крови? Это будущему-то императору Всея Руси? Все троны на крови стоят, тебе ли не знать, сладенький. И твой, ничем не хуже.
И все силится Сашка спросить – почему тогда по руке ничего не сказала, почему? Почему столько трупов вокруг него уже собралось? И не может, не может даже повернуться – ни рукой, ни ногой пошевелить
- Что ты со мной делаешь?
- А что ты хочешь, то и делаю. Ты же хочешь – не надо для этого быть гадалкой.
И уже лежит на полу пыльном, и в глаза огненный глаз прожектора.
Легко перебралась через лежащего, к груди прижалась, густыми волосами, полынью пахнущими по лицу провела
- Обойми меня, сладенький, обойми покрепче. Положи руку мне на грудь, пройдись до самого низа ждущего, ах, сладкий ты мой…
- Крылья, крылья, куда девались крылья?
- Какие крылья? Ты не спутал еще раз случайно, сладенький…
- Откуда эта лужа крови?
- И не вся еще, сладенький, большая половиночка. Еще будет, еще… а-а-а…
И будто чем красным прожектор задернули.
- Помнишь, говорила тебе – «любовь и смерть об руку ходят»
Села рядом, повернулась к нему лицом. Но лица не видно – волосами завешено. Только между маленьких грудок монисто позванивает.
- Все. Последнюю карту, что внизу, лежишь на ней – не открою, а верхнюю сам.
- Я знаю верхнюю.
- Ой, ли, золотко мое?
- Я нижнюю карту хочу, я хочу нижнюю.
Только кому все эти слова – никого в луче света кровавого нет, совсем никого рядом, кроме темноты.
Попробовал карту нижнюю – нарисована, прямо на полу нарисована, хоть ногтями царапай, хоть чем.
А верхняя сама стала медленно переворачиваться…
- Все! С меня хватит! Надо кончать с этим. Вот прямо сейчас.
Побежал, как был голый по коридору длинному – нет, здесь не тридцать восемь попугаев, здесь их все триста восемьдесят. По лестнице взлетел, справа дверцу махонькую чердачную, открыл, достал автомат. На ходу тряпицу разматывая, выскочил на балкон. Разглядел в лунном свете лежащую фигурку крылатую. Обоймой и затвором клацнул, и одиночными, всю обойму, прицельно.
Сам выстрелов не слышал. Слышал, как чмокали в поцелуе губы из металла об металл, как звенели гильзы, падающие сверху на каменистую дорожку, ведущую к беседке.
- Мы в расчете. Все! Мы в расчете. В расчете, в расчете…
***
[font=PTSerif, Georgia, sans-serif, Arial, Verdana,
