Всего лишь один день

я…

– Нет, Лёня. Об этом даже не смей думать. Ты тогда всем сделаешь очень плохо, и в первую очередь мне. То, что я говорю, не пустые слова, а суровая правда жизни. В монастыре я буду жить постоянно в коллективе таких же, как я, женщин, буду молиться Богу, грехи наши земные замаливать, здоровья для тебя у него просить, мира и душевного спокойствия. А когда наступит старость, будет кому стакан воды подать. К этому разговору возвращаться больше не будем. Решение принято окончательно. Возврата назад нет и не будет. Ты мне лучше скажи, когда тебе нужно быть дома?

– Сегодня никогда.

– Как здорово!

– Нина, как ты смотришь, если мы с тобой сходим в театр?

– Положительно. Только, – замялась Нина, – у меня не респектабельный вид для такого мероприятия.

– У тебя самый лучший вид. И ты самая лучшая и красивая женщина.

– Спасибо.

– Ниночка, принеси, пожалуйста, из холодильника водички, а я пока позвоню.

Ефимов опять набрал кого-то. Долго ждал ответа. Было видно, как он нервничает.

– Слушаю, – не сразу ответили в трубке.

– Это я хочу вас услышать, Мила. Вы у нас работаете или занимаетесь личными проблемами? Ещё одно такое ожидание – и можете себе искать новое место по душе.

– Леонид Сергеевич, извините, я в туалет выбегала.

– Вам должно быть известно, что у телефона всегда должен находиться человек. Вышла – предупреди секретаря или переключись на неё.

– Извините, я забыла.

– Завтра на десять тридцать с Митиным ко мне.

– Хорошо, Леонид Сергеевич.

– Посмотри, мне надо на сегодня два билета в театр. Но не просто, чтоб отвязаться, а что-нибудь стоящее…

– Одну секундочку, Леонид Сергеевич, – было слышно, как шелестит бумага.

– А ты крутой! Мне даже страшно стало, – Нина протянула бутылку «Боржоми».

– Леонид Сергеевич, во МХАТе идёт спектакль «Как Боги», а в Театре эстрады…

– Оставляем МХАТ. Позвони, закажи для меня два билета.

– Вам перезванивать?

– В другой момент я бы отказался, веря в исполнительность наших сотрудников, а теперь вынужден ждать вашего звонка.

– Хорошо, Леонид Сергеевич.

– Понимаешь, Ниночка, я должен быть уверен в том, что каждый мой сотрудник находится на своём месте. А если он не понимает этого – это его трудности. Пусть работает в другом месте. В нас всех при рождении вживлён ген анархизма. И если дать ему развиться, наступает крах всего, что, собственно, и происходит в нашей стране. Каждый делает, что хочет и как хочет. Может быть, я в какой-то мере диктатор. Но историей доказано: где правит диктат, там народ живёт хорошо.

Раздался звонок.

– Леонид Сергеевич, это Мила. Билеты заказаны. Начало спектакля в девятнадцать часов.

– Спасибо, Милочка.

– Леонид Сергеевич, извините, что отнимаю у вас время, простите меня, пожалуйста. Такое больше никогда не повторится. Если можно, не вызывайте нас с Митиным. Он меня тогда выгонит, – в трубке послышался плач.
 
– Хорошо. Будем считать, что конфликт улажен. Но предупреждаю…

– Я всё поняла, Леонид Сергеевич.

– Вот и славно!

5

– Ты знаешь, Лёня, я под огромным впечатлением от увиденного, – они тихо шли по вечерней улице, – поразила правдивость силы денег в деградации человечества. Боюсь, что не повторю дословно, но, по-моему, это звучит так: «Богатство в нынешней России – как дизентерия. Болезнь грязных рук». Как метко и точно! Спасибо тебе за доставленное удовольствие.

– Олигархи не очень чтут Полякова, автора пьесы. Уж слишком он правдиво говорит о них и их власти. Сильный писатель! Из почти современных сочинителей люблю его, Бондарева, Иванова, Проскурина, Астафьева… Не люблю детективы. Не знаю почему. Не получаю никакого удовольствия. И не запоминаю их. Всё равно что объявление на заборе. Прочёл и забыл. А во-вторых, один и тот же можно читать, как новый, буквально через месяц. Кстати, ты хочешь кушать?

– Что ты? Если бы ты видел, сколько всего в холодильнике лежит… Можно месяц в магазин не ходить.

– Богатые – люди привередливые. Теперь этот мир для них. Их грешно обижать. Поэтому…

– Лёнечка, а ты богатый?

– Я – средний. Но ближе к богатому. И всё умом и упорством достиг.

– Молодец! Горжусь тобой.

– Спасибо.

– Лёня, а ты читал Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах»?

– К великому стыду, нет.

– В этой книге главная героиня, игуменья, матушка Манефа, живя в миру, родила дочку от любимого человека, за что и была отправлена в монастырь. Девочку воспитывали чужие люди. Через много лет она находит свою дочь. И та зеркально повторяет путь матери. В ночь перед постригом она отдаётся любимому, а утром убегает в монастырь… Книга безумно интересная. Почитай, пожалуйста. Получишь истинное удовольствие.

– Теперь обязательно прочту.

– Лёнечка, сейчас послушай меня, не перебивая, иначе я собьюсь и… Сегодня я нагрешила столько, что и жизни не хватит у Господа нашего вымолить эти грехи. Но я постараюсь! Думаю, он меня поймёт и простит. Понимаешь, Лёня… – Нина надолго задумалась. – Ты извини… Но я собираюсь поступить, как они, – заговорила она быстро, боясь, что кто-то её остановит. – Хочу, чтоб у меня осталась маленькая частичка тебя. Навсегда, понимаешь? Тем более что до этого у меня никогда не было никаких отношений с мужчинами. Думаю, Бог меня за это не осудит и сделает всё, как я желаю. А я этого всем сердцем хочу! Вот и всё, что я хотела тебе сказать. А ты вправе принять моё предложение или отказаться, – громко выдохнула Нина и, повернувшись, посмотрела в глаза Ефимову.

Его лицо излучало столько радости и тепла, оно светилось неподдельным счастьем и любовью, будто никогда не было этих лет разлуки, этой злосчастной цепочки несчастий и горестей, бед и страданий.

– Спасибо, милый. Ты только меня прости и не обращай внимания на моё увечье. Хорошо?

– Глупышка. Ты самая что ни на есть лучшая. Я тебя очень люблю и всегда любил.

– Тогда поедем скорее в гостиницу. Я ни на секундочку не хочу лишаться тебя. У меня так мало на всё это времени… Мне хочется за этот короткий период прожить целую жизнь. Ну не всю, конечно, это я погорячилась, – горько улыбнулась она. – Хотя бы лучшую её часть. А вон и такси. Тормози!

6

Сделав всё, Нина, не простившись с Леонидом, уехала, передав через секретаршу письмо.

Вечером Вера Тимофеевна принесла ему на подпись документы. Он машинально расписывался, вникая лишь в их суть.

– А ещё, Леонид Сергеевич, вам письмо.

– От кого?

– Не знаю. Женщина с тросточкой передала.

– Спасибо. На сегодня вы мне больше не нужны. Можете идти домой.

– До свидания, Леонид Сергеевич. Вы только просили напомнить, что завтра в десять вам следует позвонить в министерство.

– Я помню. Идите.

Дрожащими руками он разорвал конверт и принялся читать мелкий убористый почерк: «Милый мой, дорогой и любимый Лёнечка! Спасибо тебе за всё, и в первую очередь за то, что ты воскресил меня, вернул веру в счастливую жизнь. Ты сделал всё, о чем я тебя просила. Теперь моя душа спокойна. Всю оставшуюся жизнь я буду молиться за тебя и просить у Господа нашего, чтоб дал тебе здоровья на долгие годы. И прошу тебя – не ищи меня. Не надо. Так будет легче и тебе и мне. Всего тебе, родной мой, самого доброго. И всегда помни, что я буду любить тебя. Любить всю жизнь! Я знаю, ты плачешь сейчас. Не надо, любовь моя. Мы с тобой встретились не для печали, а для вселенской радости. Прости, если я тебя чем-то обидела. Храни тебя Господь, мой дорогой, и прощай. Обещаю, если родится мальчик, обязательно назову его твоим именем, а если девочка, то Любовью. Нашей Любовью! С нами остаётся память, в которой мы будем жить с тобой вечно. Твоя Нина».

Ефимов немедленно связался с кадрами пензенского завода, где ему ответили, что Сикорская Нина Ивановна уволилась перед поездкой в Москву. Но на этой командировке настояла сама. Там сделала всё, что ей было велено. И даже больше. По слухам, дом продала и выехала в неизвестном направлении. Больше о ней ничего не известно.

– У вас к ней какие-то претензии? – тревожно поинтересовались в кадрах пензенского завода.

– Нет-нет, всё в порядке. Хорошего работника потеряли. До свидания. Спасибо за информацию.

Ефимов опустил голову на скрещённые руки и так сидел до глубокой ночи. Потом выпил стакан коньяка, закурил и поехал домой.

Что-то в жизни его перевернулось и надломилось.

Мысль о поисках была бессмысленна.

Но эти прошедшие дни с их ощущением чего-то несказанно красивого и радостного, а может быть, и сказочного, теперь не покидали его никогда.