не договорил. Посмотрел с отвращением и сожалением. Затем взял трость, огляделся, не забыл ли чего, и побрел по вымощенной белым гравием дорожке.
5
...Около девяти в холле послышался лай, застучали каблучки, звякнули ключи — Алеся и Асти вернулись с вечерней прогулки.
Я с раздражением посмотрел на дверь, наполнил бокал вином и снова откинулся на кровати, прислонившись затылком к прохладной стене.
Старый американский Кейстон продолжил стрекотать, как саранча. Там, на экране, было солнечно и тепло. Тридцатое мая тридцать седьмого мы провели за городом. Ева не отходила от меня ни на шаг, плела из цветов венок и примеряла на меня. Мать суетилась с закусками и хлопала по рукам, когда мы вытаскивали из корзинки ее фирменные рулетики с беконом...
Асти влетела в комнату, цокая когтями по паркету, и чуть не опрокинула столик с кинопроектором. Так торопилась облизать мне лицо.
Следом заглянула Алеся.
— Лапы не забыла помыть после прогулки? — спросил я.
Алеся хотела ответить, но закашлялась, поэтому утвердительно кивнула. Отмахиваясь от табачного дыма, она прошла к окну и распахнула его настежь.
— Я все сделала, — сказала Алеся. — Я свободна на сегодня?
— Не все. Ты не объяснила, почему не пришла в субботу.
— Во-первых, я предупредила, что у меня дела, — спокойно ответила Алеся, скрестив руки на груди. — Во-вторых, вы хотели посмотреть фильм и обсудить итальянскую актрису? Ну вот, Флори — ее поклонница, и вообще кинематографа. Уверена, вам было интересно.
— Потом чего спряталась? Из-за твоего упрямства я возвращался в рваной рубашке.
— Жаль, что вам пришлось пережить такие страдания... Герр Шефферлинг, не понимаю, это допрос?
— Да, — ответил я, выдохнув пару колец.
— Тогда вызывайте повесткой. Когда явиться, во сколько и в какой кабинет. Приятного вечера.
Я не мог четко разглядеть Алесю в дыму и полумраке. Темное платье и темные волосы сливались с темной стеной. Глаза, отражая белый свет луча проектора, иногда сверкали, как у кошки. Само лицо тоже видел смутно, но, уверен, оно было дерзким, как и голос.
— А ты изменилась, — сказал я, придвинув ногой стул. Не хотел сейчас оставаться один. — Ладно, садись. Я купил хорошую бутылочку вина, есть повод... Садись-садись. Или ты меня до сих пор боишься?
Вопрос сработал как надо. Алеся хмыкнула, села на край, посмотрела на круглый стол с кинопроектором и пепельницей, полной окурков, перевела взгляд на экран. Ева в этот момент позировала — показывала акробатические элементы, садилась на шпагат.
— Это День матери, старая пленка, — пояснил я, разливая вино по бокалам. Надо было с чего-то начать разговор, — Какая пластика, правда? Моя сестра мечтала стать воздушной гимнасткой. Парить в блестящем платье под куполом... Идиотская мечта - прилепить к заднице блестящие перья и выступать в цирке. Немецкая девушка должна мечтать о другом. Впрочем, какая теперь разница?.. Скажи, на похоронах, у матери было много людей?
— Не очень, — ответила Алеся, грея бокал в ладонях. Вина пригубила, быть может, только сделала вид. — Цветов было много. Сказали много теплых слов.
— А отец? Как он держался?
— Как держатся люди на похоронах? Так и он. Если нужны подробности, спросите его самого.
— Брось! — ответил я, — Добрая половина Мюнхена уже знает, что он не хочет меня ни видеть, ни слышать.
— Наверняка у него есть на то причины, — едко заметила Алеся.
— Конечно. Первая и главная — она, — я кивнул на экран, — Любимица семьи, умница, папина дочка. А я ее убил...
Алеся насторожилась. Ухмылка исчезла:
— Как? Разве она не покончила с собой?
Я включил лампу, чтобы найти сигареты — комната снова обрела цвет, а майский день на экране наоборот, поблек. У ног часто дышала, высунув язык, Асти. Я потер виски. Цветные блики от витражного абажура с непривычки ударили по глазам.
— Многие удивлялись, такая разница между братом и сестрой — почти десять лет, и такие отношения... — сказал я, катая сигарету в пальцах. — Ева в детстве сильно болела. У матери было много заказов, спала за швейной машинкой. Отец тоже редко появлялся дома, поэтому сидеть с сестрой приходилось мне. Я бегал ночью то за доктором, то за лекарствами, читал ей книжки, ухаживал. Даже купал, случалось и такое. Иногда сестра была так слаба, что я носил на руках по дому или на улицу, подышать свежим воздухом. Потом с возрастом все прошло. Она окрепла, занялась коньками, гимнастикой, но для меня она все равно оставалась кем-то хрупким, кем-то кого я должен беречь... Она чувствовала это и доверяла мне. Когда у нее начались месячные, первый раз, она прибежала ко мне, а не к матери... Я думал, у нее не может быть от меня никаких секретов. Но потом все изменилось. Она вдруг стала скрытной, начала избегать меня… Оказалось, у нее появился поклонник, черт его возьми... Я нашел письма в вентиляционной отдушине.
— Нашел? — переспросила Алеся.
— Нашел, — повторил я. — Надо же было узнать, что происходит. Кто этот щенок, что там сочиняет, что в мыслях на счет моей сестры.
— Она бы рассказала сама, позже, когда пришло время.
— Не рассказала бы. Ее поклонник, Клаус, был коммунистом, как и его папаша. Рот фронт. Оба на особом счету в полиции, оба участвовали во всевозможных забастовках, беспорядках, когда профсоюзы запретили. Надо было принимать меры, пока история не зашла слишком далеко. Я показал письма отцу и попросил Еву объяснить, что это значит... Но она даже не попыталась оправдаться. Заявила, что любит... Любит! Какая, к черту, любовь в шестнадцать!
— Да, из ряда вон выходящее, — Алеся отвела глаза. — Фантастика. Влюбиться в шестнадцать...
— Именно. Ребенок, вчера еще шила платья для кукол. Я, отец, даже мать, — все мы пытались объяснить, это глупость. Она разрушит свою жизнь, если не послушается. Где им жить, когда поженятся, на что? Как он будет содержать семью? А если его посадят? Клеймо на ней, на детях, на всех нас! У меня военная карьера, отца должны вот-вот назначить на высокий пост, и тут такие проблемы "в тылу"!.. Но Ева твердила: "он хороший, он ее любит и все у них будет хорошо". Тогда отец предложил два варианта. Либо Ева забывает про своего Клауса. Либо он решает вопрос сам... До сих пор помню ее взгляд — искала поддержки. Но я был полностью на стороне отца. Это было правильное решение. Ева это поняла и сделала правильный выбор.
Алеся вздохнула, покачала головой. Спросила:
— Что же дальше?
— Дальше? — я стряхнул пепел. — А дальше этого сопляка арестовали и отправили в концентрационный лагерь, где застрелили при попытке к бегству… Ева вбила себе в голову, что это не случайность. Я дал слово офицера, что не имею к этому никакого отношения. Но рад, что это случилось сейчас, а не позже, когда исправить было сложнее. Что это было предсказуемо. Теперь-то она должна понимать, от чего мы спасли ее? Ева выслушала, кивнула, даже поблагодарила за заботу. Потом поднялась к себе и повесилась...
...В белом луче кинопроектора играли дым и пыль. Пленка давно кончилась, и на экране было пустое пятно света. Бутылка вина тоже заканчивалась.
— Значит, она все-таки сама? — Алеся первой нарушила тяжелое молчание. — Тогда почему вы сказали, что убили ее?
— Не я. Отец. Когда пронюхал, что надзирателем, который изрешетил этого Клауса, был Фриц, мой очень хороший приятель, — чиркнул я зажигалкой. — Фриц и правда ничего не знал об этой истории. Он просто выполнил свои обязанности. Но, конечно же, в такое совпадение отец не поверил и смерть Евы повесил на мою совесть.
Алеся молчала. По глазам понял, что она тоже не поверила. Я снова потянулся за сигаретами, но портсигар упал. Алеся подняла его и подала мне:
— Леонхард, ваша мать как-то обмолвилась, что Ева — закрытая тема в вашем доме. Запрещено даже ставить снимки сестры на столик с семейными фотографиями... Неужели вам не жаль ее?
— Жаль? — ответил я, — А ей, когда лезла в петлю, не было жаль родителей, меня? Она — рейхсдойче, Шефферлинг. Прежде всего она должна была думать о своей семье и той пользе, которую принесет Рейху. Она могла жить, выйти замуж, нарожать детей и умереть в восемьдесят, в теплой чистой постели, среди внуков и правнуков. Но она пошла за этим коммунистом. Она предала нас, а участь предателей — забвение. Жаль, что моя мать не уяснила этого. Впрочем, ей как женщине, сентиментальность простительна.
— Знаете, вы тоже не ангел! — заметила Алеся не без колкости. — И потом, насколько я знаю, в последний раз вы поссорились с отцом не из-за Евы.
— Не из-за нее, это верно. Но она все поломала. После нее все пошло наперекосяк! И с отцом тоже... Впрочем, хватит. Надоело. Ему не нужен сын? Отлично! Значит, мне не нужен отец!.. — на эмоциях я говорил громко. Алеся морщилась, прикрывая ухо. Злость клокотала в горле. Разговор раздражал не на шутку, становился слишком болезненным, откровенным, и я жалел, что вообще его начал и позволил зайти так далеко. Я демонстративно посмотрел на часы: — Вечер затянулся. Ты, кажется, куда-то торопилась? Можешь идти. Свободна!
Алеся направилась к двери. Долго молчала, невидяще глядя перед собой, словно размышляя. Потом вернулась, села рядом со мной на кровать, глотнула вина и заговорила:
— Историю знакомства наших отцов ты знаешь, я ее пересказывать не буду. Именно потому, что папа жил в Германии, его арестовали. Обвинили в шпионаже в пользу Германской империи. Мы тогда жили еще в Москве и нам пришлось уехать. Мама часто плакала по ночам. Я тоже – боялась, что клеймо дочери «немецкого шпиона» помешает поступить в консерваторию Луначарского, в Минске. Но к счастью, все обошлось. Правда, ненадолго... На третьем курсе мама заболела. Болела тяжело, страшно. Ты был в госпитале, значит, видел, что такое лежачий больной... Это стоны, крики сутками, постоянный уход, запах... Мне казалось, от меня самой пахнет. Пахнут волосы, платье, руки. Даже руки начали трескаться и кровоточить, так часто мыла и терла пальцы… А руки для пианиста — это всё!.. Я приходила домой с занятий на перерыв и приводила маму в порядок. Подружки бегали на танцы, а я готовила, кормила, застирывала простыни... А еще сессия, экзамены! При любой возможности я сбегала из дома, чтобы позаниматься хотя бы полчаса!.. Спина холодела при мысли, что не сдам программу, сыграю плохо, опозорюсь перед комиссией... Было тяжело. Мама долго не соглашалась ехать в больницу. Хотела умереть дома. Потом вдруг согласилась. Я очень обрадовалась. Почти не вылезала из кабинета, наверстывала упущенное… В больницу толком не ходила. Так, забегу на пять минут. Думала, вот отыграю, сдам и приду, обрадую хорошей новостью. А так чего ходить?.. Только когда экзамен сдала, обрадовать было уже некого… Соседка на похоронах сказала, почему мама в больницу согласилась лечь: "чтобы Аля отдохнула. Она со мной измучилась. А у нее экзамены"... Меня как током пробило при этих слов. Я смотрела на пустую кровать, на мамины домашние туфли, фотографии... и думала: отца арестовали, а я переживала о поступлении. Мама умирала среди чужих людей, а я этюды зубрила, чтобы «отлично» получить. Ну вот, поступила, получила… Только как дальше жить с этим?..
Голос Алеси задрожал. Она не к месту улыбнулась, мельком вытерла слезы. Допила вино, сразу целый бокал.
— Зачем ты это
