За моей спиной было шоссе. А впереди поле, сплошь покрытое красивыми растениями, доходившими мне до пояса. Причудливые резные листья манили и очаровывали. Дул сильный ветер и, как мне показалось, от кустов отделялся аромат, заполняя мои лёгкие, душу и всё моё существо. Ветер окреп и начал срывать с верхних листочков маленькие шарики, которые подлетали к моему лицу и забавно кружили перед ним, залетая в нос и уши. Через некоторое время я был заполнен ими на сто процентов. Но это не раздражало и не злило. Нет... Умиротворяло.
Глаза мои были широко раскрыты, что и повлияло на то, что в один из них что-то попало. Наверное, семечка этих чудесных растений. И как только я начал косить глазами вправо и влево, чтобы избавиться от неприятного ощущения, вот тут-то моё внимание и привлёк стог. Да-да, обычный стог сена. Рыжевато-пшеничный, собранный немного небрежно на вершине. Он был взъерошен, как будто уходя, колхозники оставили себе шанс придти, и всё это поправить на следующий день, или через день, или весной. Тогда, когда отпустит от празднования сбора, или формирования, не знаю как по-деревенски правильно, данного стога. Стог, если следовать моим понятиям, был идеальный. Часть соломы, которая не доходила до верха, но и не касалась низа, была заботливо расчёсана. Верх, как я и говорил, был растрёпан. А вот низ отвечал всем запросам моим и классических художников, которые рисовали это в каждой картине, показывающей самое важное и неотделимое от стога. Девушка. Да, там она и лежала, присыпанная редкими соломинками — чуть на лице, чуть в волосах. Цвет волос прелестно перекликался с цветом соломы. Румяное лицо, красивые ноги, выглядывающие из-под разметавшейся юбки и высокая грудь в белой, с кружевами, сорочке. Про грудь я добавил из классиков, так как видел только ноги и что-то белое, обозначившее в моих мозгах ёмкость, в которой и должна была храниться грудь деревенских размеров. Из любопытства, я подошёл ближе. То, что я принял за румяное лицо, оказалось глиняным горшком. Там, где предполагались щёки, было густо намазано красной краской. Глаза, почему-то квадратные, располагались на разных уровнях, а рот, тоже кстати квадратный, под тем глазом, который находился повыше. Создатель сия шедевра отчётливо являлся поклонником творчества Сальвадора Дали, ну и чуть-чуть Казимира Малевича, так как квадратные глаза и рот были абсолютно чёрными. Совпадение цвета волос с сеном обуславливалось тем, что они и состояли из этого самого сена. Ног не было вообще. Так что красивые ноги, упомянутые мной раннее, были чистым сексуальным воображением молодого человека, коим я и являлся. Но белая кофта и синяя юбка с красными цветами присутствовали.
Очевидно, это было чучело, пришёл я к умозаключению, исходя из своих скудных познаний деревенских реалий.
— Нравится?
Я поднял глаза. Из стога выглядывало встревоженное лицо молоденькой девушки.
— Ну-у... — Многозначительно протянул я.
— Вот! А папенька говорит, что я рисовать не умею.
— О-о... — Продолжил я с неким сожалением, хотя в глубине души абсолютно поддерживал этого мудрого, и явно не слепого человека.
— Нос, правда, не успела.
— А-а! — Продолжил я восклицанием и кивком головы, дабы дать понять девушке, что теперь передо мной предстала полная картина незавершённого шедевра.
Во время последнего, изобилующего всеми красками русской разговорной речи «а-а», я смотрел на чучело и силился понять, где будет дорисован, упомянутый атрибут человеческого лица. Предположить было трудно, вследствие нетрадиционного видения девушкой таких понятий как симметрия и биология.
— А почему вы в стогу? — Решил я кардинально разнообразить свою речь.
— Понимаете, краски я взяла, — девушка указала глазами на сумку, лежащую возле чучела, которую я сразу не заметил, — а одежду забыла, и решила одеть на чучело свою, чтобы увидеть, как будет смотреться лицо. В общем, я голая. — Выпалила она последнюю фразу и густо покраснела.
— Так может это?.. — Продолжил я в духе минимализма, не осознав двусмысленности сказанного.
— Вы так быстро появились, что мне пришлось спрятаться, — ответила она, видимо правильно поняв то, что я хотел сказать.
— А давайте я отвернусь, а вы оденетесь, — выдал я совершенно непредсказуемо, тут же исполнив предложенное.
Минуты три я слышал за спиной остервенелое шуршание и усердное сопение, после чего мне было позволено повернуться. Девушка очень спешила вырваться из стыдливого положения и одеться, поэтому одежда на ней сидела гораздо хуже, чем на чучеле. Мало того, впопыхах, она неправильно застегнула блузку и, надела юбку наизнанку. Я это понял по тому, что цвет юбки изменился на гораздо более блёклый, а цветы стали выглядеть довольно странно. Но, как воспитанный человек, я не стал заострять на всём этом внимание.
Главное то, что она была довольна. Во-первых, она избежала стыдливого положения. Во-вторых, она осуществила задуманное, в смысле одежды и лица пугала. В-третьих, я не оказался сексуальным маньяком.
Встревоженность на её лице прошла. Она улыбнулась:
— Вы наверное голодный? Пойдёмте к нам, мама очень вкусно готовит, да и гостям у нас всегда рады. А давайте я вас буду называть на «вы», а вы меня на «ты». Ну, как будто вы гость, а я, как будто, хозяйка. А когда придём домой, будем называть друг друга на «ты». Мы ведь как бы уже пришли и вы уже не первый встречный, а довольно хороший знакомый.
Девушке на вид было лет двадцать, и я подумал, что дело тут не только в Сальвадоре Дали или Каземире Малевиче. Корни этого недюжинного интеллекта уходили гораздо глубже. И, что бы не спугнуть стоящую рядом со мной непосредственность, я в тон ей ответил:
— А давай.
Она шла впереди, отчаянно виляя бёдрами. Подол её длиннющей юбки был у неё в руках. Это никак не спасало от цепляющихся колючек, зато позволяло время от времени оголять заднюю часть коленок и ноги чуть выше оных. Я прекрасно понимал, что это всё именно для меня, поэтому возникал законный вопрос: «А стоило тогда одеваться?». Но, повторюсь, я был воспитанным молодым человеком, поэтому всячески совестил себя за пошлые мысли, регулярно появляющиеся при виде девичьей фигуры, идущей впереди.
Вдруг, до меня дошло, что мы даже не познакомились.
— А как вас… тебя зовут? — Спросил я спину и затылок маячившие передо мной.
— Иванна, — не оборачиваясь ответила она.
— А я…
— Я думаю у вас хорошее имя. Вы же мне понравились.
Это был такой аргумент, что я даже не нашёлся что ответить.
Наконец, я увидел дом, который окружали какие-то хозяйственные постройки. Мы вошли во двор в пролом в заборе, хотя калитка была открыта. Впрочем, меня это почему-то не удивило. Вся её семья, папа и мама, судя по возрасту, и два молодых человека были здесь.
— Иванка, — воскликнул тот, которого я определил в отцы. — Где тебя носит? Обедать пора, только тебя и ждём.
— А я не одна. Познакомьтесь, он со мной.
Фраза прозвучала странно, но зато заставила всех, кто здесь был, подойти поближе, бросив, судя по всему, важные деревенские дела.
Иванна, как гид в музее стала представлять экспонаты, показывая на каждого пальцем:
— Это папа Марусь Гелевич, это мама Степанида Степановна, а это братья. Это старший Олесь, а это младший Евгений.
«Хоть братьев с именами пожалели», — мгновенно промелькнуло у меня в голове.
— А вас как? — спросил Марусь Гелевич.
— Ну папа, — перебила Иванна. — Ты же сам говорил, вошёл во двор значит не чужой. А не чужой на «вы» может обидеться. Значит он «ты».
— Я сам вижу, что вошёл, — ответил папа, — Я же не слепой, — добавил он, всецело подтверждая мою версию о не слепом отце, сильно сомневающемся в способностях дочки к рисованию.
— Так как тебя? — уже по свойски спросил папа Иванны.
«Костик», — завертелось на языке, но тут в голове что-то щёлкнуло:
— Артикуля Вортуперды Русскоговорящев, — отчеканил я.
Наступила короткая пауза.
Тут я с сожалением подумал, что с юмором кажется переборщил. Но нет. Пауза была вызвана не тем, как я представился. Оказывается, за моей спиной бежал петух. За ним мчалась курица. И если петух что-то бормотал, как будто оправдываясь, то курица гналась за ним молча, с явным намерением догнать и убить. Я видел в своей жизни ненавидящие глаза, не куриные, конечно. Но взгляд этой курицы не подвергал сомнению её намерения. Кода пернатая парочка скрылась за углом дома, папа Марусь продолжил:
— А давай мы будем называть тебя Артик, зачем нам эти фамильярности?
Он обвёл взглядом семью, явно гордясь своим снисходительным тоном и сложным словом, значения которого он очевидно не знал.
Мы с папой вошли в дом и прошли в самую большую комнату.
— А ты как к самогону относишься? — с придыханием спросил Марусь Гелевич.
— Ну-у... — Многозначительно, как и в начале всей этой истории, ответил я.
— Вот и я также, — потирая руки произнёс папа Иванны. — Пойду стопки принесу и грибочки, ты такие и не пробовал никогда, ну и бутылочку конечно.
Сказав это, он вышел. Тут же вошёл старший брат:
— А где папа?
— За стопками ушёл, — ответил я, намеренно скрывая часть информации.
— Эх, я сейчас такую закусочку принесу! Ты такую не пробовал. Сами собирали, а я солил. А я ведь спец.
Он стремглав выскочил из комнаты.
Не успела за ним закрыться дверь, как появился младший брат.
— А где все?
— Папа за стопками ушёл, Олесь за закуской, — ответил я, но уже явно с меркантильным интересом.
— Олесь, за закуской? — хохотнул Евгений. — Да что он там принесёт? По закускам я здесь главный. Сейчас принесу такое, о каком ты и представления не имеешь.
Договаривал он это уже в дверях.
Итог.
[justify]Через пятнадцать минут на столе стояли бутыль самогона и три огромные тарелки солёных грибов. Выручила мама Степанида Степановна, принеся сковородку с