Вся семья собралась за столом. Наступил момент возлияния. Мы чокнулись, и я залпом осушил стопку. Самогон обладал странным привкусом. Тут я заметил, что все с улыбками смотрели на меня.
— Ну как? — Явно заинтересованно спросил папа.
— Ну так, — довольно ёмко ответил я.
— Привкус почувствовал? — не унимался Марусь Гелевич.
И когда я утвердительно кивнул, он откинулся на спинку стула, и удовлетворённо произнёс:
— Такого в округе больше не найдёшь. Он на лисичках, собранных в определённом месте и в определённое время.
Я не стал вдаваться в подробности, тем более, после второй стопки внезапно почувствовал, что данный напиток довольно ядрёный.
В общем, обед прошёл хорошо. Глава семьи сыпал анекдотами. Правда если он не успевал рассказать историю до следующего наливания, то концовки мы уже не узнавали. После выпивания он начинал рассказывать новый анекдот. Ну да бог с ним, тем более, что все анекдоты были с бородой как у столетнего старца.
После обеда состоялась экскурсия по семейному хозяйству. В ходе которой я отчётливо понял, что для этой семьи грибы стояли на первом месте. И лежали на втором, и висели на третьем. И вообще были везде. Солёные, сушёные, мочёные и маринованные. А в особо запущенных уголках двора они ещё и росли.
Гиды сменялись. Каждый показывал своё заветное. Марусь Гелевич погреб, набитый всякими яствами, и особой гордостью, бутылями с лисичковым самогоном. Степанида Степановна — козу, которая оказывается выдавала молоко, как из пулемёта.
— Примечательно то,— с загадочным видом произнесла женщина, — что мы об этом даже не догадывались, пока эта дура рогатая не нажралась сырых рыжиков, которые мы не убрали со стола. Теперь, только рыжиками и кормим.
Может я и ошибаюсь, но при втором упоминании рыжиков коза икнула и кажется, еле слышно застонала.
Олесь показал мне разобранный мотоцикл. Вернее кучу каких-то запчастей, которые он называл мотоциклетной оснасткой, уверяя меня, что осталось только собрать. Трепетно поглаживая бензобак с надписью «Днепр» он мечтательно говорил, что ещё чуть-чуть и он всех прокатит с ветерком.
— А представляешь,— восторженно спрашивал он, заглядывая мне в глаза, — сколько грибов можно на нём увезти. А если ещё и коляска будет!
Когда мы выходили из сарая, взгляд зацепился за запчасть, торчащую из кучи с мотоциклетной оснасткой. Насколько я понимаю в технике, она никак не вписывалась в перечень того из чего должен состоять мотоцикл. Это был карданный вал, и судя по размеру, от немаленького грузовика.
Далее меня перехватил Евгений. Его фишкой были удочки и снасти. Он очень интересно и со знанием дела рассказывал про рыбалку и всё то, что с ней связанно. Правда, при этом сетовал, что применить его умение негде, так как речки здесь отродясь не было. Меня несколько удивило, что интересы Евгения выбивались из общей канвы грибного синдиката. Я конечно предполагал, что парень наконец-таки увяжет рыбную ловлю и грибы. Но нет. Видимо между рыбой и грибами была такая пропасть, что даже он не стал пытаться соединить эти два понятия.
Дошла очередь и до Иванны. Честно говоря, я ожидал, что она похвалится своими художественными успехами, отнюдь. Она взяла меня за руку и заговорщически шепнула, что у неё есть секретное место для поцелуев. И пока я терялся в догадках «для поцелуев с кем», она затащила меня за угол дома. Там мы и наткнулись на петуха. Тот сидел на замшелом бревне и имел довольно потрёпанный вид. Видимо курица его всё-таки догнала. Он пристально смотрел на меня, и в его пронзительном взгляде отчётливо читалось: «Братан, помоги». К сожалению, я слаб в зоологии. Да и вмешиваться в дела чужой семьи, тем более куриной, дело неблагодарное. Я с опаской оглянулся, надеясь, что куриного исчадия нет поблизости, и наткнулся на испуганный взгляд Иванны. Она тоже озиралась. Видимо злосчастная курица гоняла не только петуха. Мы поспешили ретироваться в более многолюдное место.
Потом мы все вместе сидели на скамейке у калитки, и молча наблюдали как солнышко склонялось к горизонту. Мне было хорошо с этими людьми. Просто и спокойно. Мне нравилась их непосредственность и доброе отношение ко мне. Но надо было и честь знать. В смысле надо было вернуться до заката. Куда вернуться я понятия не имел, так как все мои воспоминания упирались в стог, с которого всё и началось. Но идти всё равно было надо.
Вслед моему желанию никуда не идти прозвучал вопрос:
— Может, останешься? У нас на ужин, ты не представляешь что. Степанида своими руками для тебя же и приготовит. Ты же не откажешься?
— А что будет? — спросил я, заранее уверенный, что будет нечто грибное.
— Назовём это званый ужин. А ты оставайся и узнаешь что, — с прищуром ответил Марусь Гелевич.
— А останусь!
— А давай, — повернулся ко мне отец семейства. — Правда, ужинаем мы довольно поздно, но если дождёшься, не пожалеешь.
После этой интригующей рекламы семья разбрелась по двору по своим делам. Со мной осталась Иванка.
— А хочешь, я тебя нарисую?
Отказать я не имел права, по крайней мере, это было бы просто не вежливо. Да и стало интересно, как бы увидели меня Сальвадор или Каземир, через глаза, руки и мозг Иванны.
— А это долго? — осторожно поинтересовался я.
Она смерила меня с ног до головы художественным взглядом, кивнула головой, видимо соглашаясь с какими-то своими мыслями, и задумчиво ответила:
— Это как пойдёт.
Она принесла холст, треногу и краски. Усадив меня в позу, в которой я наверное смотрелся более выгодно, и наказав мне изображать столбняк, она рьяно принялась за работу.
Вечерело. Потом свечерело. Лёгкий ветерок обдувал мою неподвижную фигуру. Меня уже начало клонить в сон, когда я услышал долгожданное:
— Можешь посмотреть.
Я с трудом встал со скамейки и пошёл к рабочему месту художницы, перебирая в голове воспоминания о болтовне гидов художественных галерей, не особо часто мною посещаемых. Ведь тем, что я ожидал увидеть, нужно было восхититься правильно и грамотно. Но, увидев нарисованное, я удивился. Это действительно был я. Единственное, что отличало картину от обычной, это то, что Иванна использовала только красную краску. Но использовала толково и умело, поэтому портрет действительно удался. Вместо того, чтобы похвалить, я вдруг спросил:
— А почему там, ну… горшок?
— А, пугало что ли? — улыбнулась девушка.
Далее последовал ответ, такой простой и логичный, что мне стало даже немного неловко за свой вопрос.
— Пугало надо было пострашней нарисовать. Птицы они ведь не дуры и бояться просто так не станут.
Повисла небольшая пауза, после которой Иванна продолжила:
— Ты ведь не обидишься, если я тебе портрет не отдам? Он мне для моей коллекции нужен.
— А мне коллекцию покажешь? — уже серьёзно спросил я.
— Давай завтра. Сегодня поздно уже. Да ты и спать наверное хочешь?
Меня не удивило, что девушка ни словом не обмолвилась об ужине, на который я был приглашён главой семьи. Я вспомнил, что во время того разговора, Иванка была единственной, кто не поддакивал. Видимо семейное меню ей порядком осточертело. Собственно я тоже не горел желанием вновь окунуться в грибной беспредел. Поэтому на её вопрос, я просто кивнул головой.
Мы прошли по двору к дому.
— А где все?
— За домом работают, — не оборачиваясь произнесла Иванка.
Она показала мне комнату, где я буду спать.
Комната была уютная и тихая, так как находилась в самом дальнем углу дома.
В ней не было окна, но тем лучше, подумал я. И действительно, сюда не доносилось ни одного звука от деятельности этой странной семьи. Я лёг, укрылся уютным мягким одеялом. С мыслью, что надо уехать до завтрака, так как ещё один грибной день я не выдержу, я начал засыпать. Медленно и постепенно в моей голове стирались образы и события, которыми был наполнен прошедший день.
Луна ярко осветила одинокий стог и кусты замершие вокруг него. Луч ночного светила пробежал по приглаженной соломе и добрался до глиняного горшка, на котором были нарисованы квадратные глаза и квадратный рот. Глаза вдруг моргнули и встали в одну линию. Перекошенный рот занял правильное место. В полной тишине раздался голос;
—Ну что Пуга, пойдём домой? Наши к ужину наверное заждались.
Наконец-то попьём любимого, а то эта грибная дрянь уже в горло не лезет.
На глиняном лице появилось нечто похожее на улыбку.
— Завтра нос тебе дорисую, а то выглядишь как пугало.
Девушка в белой блузке и тёмной юбке подняла с земли палку на которую был надет глиняный горшок с нарисованным лицом. Она стряхнула с него прилипшие соломинки и водрузив палку на плечо, медленно растворилась в темноте.
Ветер замер, как будто ожидая ещё чего-то, и не зря. В полной наступившей тишине послышалось:
— А помнишь, как он имя себе придумал? Артикуля Вортуперды, — и темнота окрасилась звонким девичьим смехом, странно перекликающимся с гортанным, не человеческим звуком, похожим на эхо из глиняного горшка. Словно нечто пыталось воспроизвести человеческий смех.
Ну что ж, попробуем какой он на …
Последние слова заглушили громкие уханья совы.
Посреди кажущегося чёрным в ночи соснового леса, присоседился одинокий дом. В окнах горел свет. Судя по колеблющимся отсветам, в доме горели свечи. Там явно кто-то жил. И если бы кто-то заглянул в окна, то тот час же понял, что в доме накрывают на стол, готовясь к чему-то важному, желанному и необходимому сейчас, в три часа ночи. Марусь Гелевич, Степанида Степановна, Олесь, Евгений и Иванка. А ещё я, мирно спящий в дальней комнате. Всё было готово к тому долгожданному званому ужину, на который я и был приглашён.
Интересно только одно. В качестве кого?
