19. … и такая страшная ночь…
Инна проснулась, когда на дворе начало темнеть, а в спальной уже царил полумрак. Тяжелый полумрак, и как ей показалось – слоистый. Почему именно слоистый, она не смогла бы себе ответить, даже если бы очень захотела. Но она и не хотела. Не хотела ничего. Была прежде робкая надежда, что вот, она приедет, завалится спать, и вместе с этим сном уйдут сами собой все проблемы, возникшие так внезапно. Так было всегда. Всегда она просыпалась с четким планом разрешения любой проблемы - оставалось только вскочить и начать действовать, действовать немедленно и уверенно.
Сколько же она проспала? Собиралась только прилечь на пару часов, а потом снова двигаться, ехать… только вот куда? Куда-то было необходимо непременно поехать. Но не было, не было решения проблемы. Да и собственно, и самой проблемы не было, потому что перед тем как заснуть, она так и не смогла ее сформулировать. Какой может быть ответ, когда вопроса не было?
Она долго неподвижно лежала с широко открытыми глазами, вглядываясь в этот медленно шевелящийся слоистый полумрак. И никаких мыслей, не за что сознанию было уцепиться - никакого конкретного образа. Только ощущение этого тягучего полумрака и… оторванности от реальности – будто кровать стоит не в комнате, а на краю бездонной пропасти, в которую вот-вот все равно провалится, и будет лететь бесконечно долго в полной темноте, и будет только холоднее, холоднее…
Что-то сегодня случилось… форсмажорное, непреодолимой силы, что ничем нельзя исправить – только подчиниться, только смириться, как с неизбежностью. Только вот с неизбежностью чего? С чем смириться? Как раз это никак и не возникало.
Она попыталась вспомнить сегодняшнее утро. Саша уехал рано куда-то, а она… чем… что она делала в то утро? Именно в «то», поскольку утро отодвинулось как-то уж очень далеко. Все в воспоминании заканчивалось большим зеркалом в ванной, перед которым она… да, еще… звонил телефон… и все. Дальше была только вот эта кровать и сгущающаяся темнота. Вот, станет совершенно темно и она полетит. Пусть так и будет, пусть. Только бы не болела так голова. Голова… она болит, болит почти невыносимо, до тошноты. Вот единственная реальность. Сейчас она встанет и найдет… аптечка в ванной. Надо только собрать все силы, стиснуть зубы и прыгнуть через эту черную пропасть, чтобы попасть в коридор, потом повернуть направо и дойти до ванной…
С трудом опустила ноги с кровати и когда почувствовала под ступнями твердую поверхность, обрадовалась даже – не провал все же, еще не провал. Еще есть время, чтобы… чтобы дойти до ванной.
Дошла до ванной, свет включила и долго стояла неподвижно, привыкая к свету. Потом открыла шкафчик и начала искать… и все не могла вспомнить, что же она ищет. В самом дальнем уголке нашла пачку лезвий для безопасной бритвы, которая лежала здесь лет десять не меньше. Долго вертела в руках эту маленькую коробочку, на которой почему-то был изображен Мефистофель с козлиной бородой. Увидев на стиральной машине пустую пачку сигарет «Кэмел» и зажигалку, поняла вдруг, что хочет курить. Лезвия положила на край ванны рядом с мыльницей и долго вспоминала, где могут быть сигареты. Решила, наконец, что в машине они должны быть, и как была босой, в одной короткой сорочке, прошла по коридору через гостиную и веранду, вышла на крыльцо. Увидела машину, и чуть было не вскрикнула от радости – «Сашенька, родной, приехал…», но тут же и вспомнила, что сама на ней…
На веранде нашарила брелок с ключами от машины и пошла к ней. Открыв салон со стороны пассажира, полезла в бардачок и первое, на что наткнулась – маленький сверток трубочкой, а потом уж и блок сигарет нашарила.
Возвращаясь обратно в дом, вздрогнула вдруг от испуга и остановилась. Показалось ей на секунду, что эта тварь металлическая с крыльями приподнялась и наблюдает за ней, освещенная только что выползшей из ночи луны круглой и помятой ото сна. Погрозила пальцем сфинксу и вошла в дом. В гостиной свет зажгла, и зажмурившись, по стене рукой ведя, дошла таким образом до изразцовой печи. Почувствовала под рукой гладкие плитки, открыла глаза и, медленно опустившись, села прямо на пол, спиной к холодной печи. Распотрошила блок и достала из пачки сигарету. Зажигалки под рукой не было, вставать не хотелось. Так и осталась сидеть с незажженной сигаретой в губах. Тут только обратила внимание на сверток, замотанный не то шнурками от ботинок, не то еще чем. Медленно развязала все эти «навороты», сняла пакетик целлофановый и открыла тетрадку.
Лучше бы она до нее не дотрагивалась!
Читала долго мелкий бисер букв, понимая и совсем не понимая, что же читает. Дошла до последней страницы и…
Если бы в это время хоть кто-нибудь проходил мимо дома, то верно бы содрогнулся от такого нечеловеческого воя. Но никто не проходил и никто не услышал, и вой этот обогнул угол дома, пролетел над сфинксом, у которого от него шевельнулись мертвые крылья, и улетел туда, к луне, равнодушной и холодной.
И было потом забытье долгое и безмолвное. И может быть, этим забытьем все и кончилось бы, если бы… и вернулось бы, и продолжилось. Но только, через полчаса или больше, Инна подняла, наконец, разом почерневшее лицо и посмотрела сначала на лампочку, на которую они так и не купили плафон, потом перевела взгляд на картину. Никогда она внимательно ее не рассматривала, висит себе и висит между окнами, потемневшая и потрескавшаяся… только внезапно поняла, что рассматривать ее, просто видеть можно только сидя вот так на полу, прижавшись спиной к печи.
И видны, стали отчетливо у самого нижнего обреза картины большие глаза, наполненные горем, а за ним когда-то солнечным светом залитая, а теперь грязно-серая, засиженная мухами, площадь и разъяренная толпа, кидающая в спину камни, прямо в нее летящие камни. А в самом дальнем углу площади еще кто-то, спешащий придти на помощь, расталкивающий толпу, чтобы спасти от этого града камней… ее спасти, и лица его совсем не видно.
И тут бы закричать, зарыдать, забиться в истерике, катаясь по полу, но нет сил и… холодно, холодно, холодно – дверь настежь открыта и ночным холод по полу пробирается ползком.
И в доме есть местечко одно, где тепло и совсем не надо ни о чем беспокоиться. Убежище. Одно, только одно небольшое усилие. Подняться и пойти, а там все будет.
Инна кое-как поднялась с полу, захватив открытую пачку сигарет. По стенке, совсем обессилев, поплелась к ванной. В темной прихожей возле ванной постояла несколько минут, уткнувшись в какую-то куртку, висевшую на вешалке. Потом зашла в ванную, включила теплую, почти горячую воду и, как была в нижнем белье, легла в ванну, при этом смахнув невзначай в воду пачку лезвий с портретом Мефистофеля. Дотянулась до зажигалки. Рука была мокрой и зажигалка не зажглась. Инна бросила сигарету и зажигалку рядом на пол и закрыла глаза.
Тепло пришло сразу. Ванна постепенно заполнялась. И вот уже вода прикрыла ноги, выпачканные в земле, живот, к которому тут же прилипла сорочка, поднялась до груди.
Опустив руки с краев ванны в воду, она нашла на дне рядом с бедром уже размокшую пачку лезвий, сняла с одного лезвия упаковку и, не открывая глаз, несколько раз под водой провела лезвием сначала по одной руке, потом по другой…
И заскользила куда-то вниз. Мимо темной прихожей, с маленьким ящичком для чистки обуви, где когда-то высиживала долгие часы, испытывая испуг и стыд. Мимо колодца двора с тополем. Мимо окна, из которого видно море, с уже окунувшемся в него солнцем. Последняя мысль, что промелькнула перед наступившей темнотой – «и совсем даже не холодно… совсем…»
***
«Сегодня после твоего ухода попросил тетрадь и ручку. Мне принесли. Я уже все для себя решил. Еще несколько дней назад. Только ждал – хотел напоследок на тебя посмотреть. Если бы не пришел, то все равно, не сегодня, так завтра. Я обо всем договорился. Все будет очень просто. Под утро я засну непременно, и они придут. Тюкнут слегка по темечку, чтобы в случае чего не шебуршился, а потом сядут сверху втроем или сколько там будет, и подушку на лицо. Просто и быстро. По моей просьбе. Здесь не принято удивляться – почему и зачем – надо, значит надо. Я так сам хочу. Не хочу больше на зону – лучше уж так.
Хочу, чтобы передали тебе эту тетрадку. Уж не знаю, сколько у меня получится написать, как не знаю – зачем вообще я это пишу. Ни в прощении, ни в оправдании, ни в памяти о себе я не нуждаюсь, глупости все это. Но и освободиться от оков жизни, не объяснив тебе кое-чего, не хочу. Ношу свою тебе скинуть, чтобы тебе самому тащить все это до конца своего. Считай, что делаю это исключительно из любви и ненависти одновременно. Я свои семь десятков отмотал, мне хватит, а у тебя еще впереди много всякого по жизни. Не подумай, что исповедоваться хочу – не дождешься. Не верю я ни в Бога, ни в черта. Верю только, что ничего не будет, и довольно с меня.
Я молодой, когда был, помоложе тебя теперешнего, все думал, что вот доживу, скажем, до тридцати пяти и пулю в лоб пущу, или еще как. Примеров кругом много. От Пушкина до Есенина с Маяковским. Да и после войны модно было такое среди поэтов. Особенно бездарных, вроде меня. Я на свой адрес никогда не записывал поэтического таланта, так - рифмоплетом был. И все больше в стол писал для потомков. А какие на хрен потомки у меня, когда вся жизнь наперекосяк пошла с восемнадцати лет. И некому вспоминать, что как раз сегодня ровно семьдесят лет, как я на этом свете ползаю.
А в родственники я к тебе не напрашивался – судьба так распорядилась.
Ни следователю, и никому не рассказывал про «мотивы». Соловьем не заливался – виновен, значит к вышке, какие могут быть песни - так
