частушки матерные и все. Тебе одному скажу, потому как единственный мой потомок. И хочу, чтобы это ты знал.
Ну, про то, что Колька мне племянником доводился, я тебе сегодня уже сообщил. Так вот, хотел я отомстить ему за все мои годы прогулок по зоне, да вот не успел – каюкнулся он сам раньше. Приехал я в Москву и пошел шмонать через знакомых, что и как. Издаля наблюдал за Инкой, женой его. Видел, как внучонка моего двоюродного хоронила, сам потом уж венок на могилу принес. Видал, как она тебя пригрела, под бочок положила, а после уже и официально. Глянулся ты мне как мужик. Стал о тебе разные справки наводить по своим связишкам. Да затянулось все это надолго. Вот и решил пока отыграться на Инке. Дело-то она потащила вместо Кольки неплохо – в шоколаде купалась. Решил куснуть от этого шоколада, хоть с детства и не любил этот гребаный шоколад. Еще была такая мечта, что с такими бабками, куда-нибудь в угол или даже, скажем, в Канны зароюсь и буду на берегу моря посиживать и перно попивать, пока не сдохну. Такая мечта была. Рассчитал все верно, только не ожидал, что от жадности своей, она ментов на хвост прицепит. Да и это можно было бы обойти, если бы ты не оказался таким прытким. Но видно, от судьбы, как хвостом ни крути, не открутишься – если суждено тебе всю жизнь по зоне гулять, то точно так и будет.
А только почти тридцать лет назад случился вот такой фокус. Прирабатывал я тогда медбратом при одной поликлинике районной в Сибири. Да в этой же поликлинике и жил, вроде ночного сторожа. Образования-то только три курса мединститута, больше мой брательник не дал закончить, да и сам я отчасти. Да, вроде бы я тебе об этом сегодня рассказывал. Так вот. Я, значит, тогда еще подавал признаки жизни – по праздникам там или каким датам, открытки посылал брательничку, давал ему знать, что, мол, жив еще, и очень надеюсь, что меня отсюда вытащит, когда время придет поинтереснее. Только никогда ответов на открытки эти не получал. А тут племяш, Колька вдруг письмо нацарапал – так, мол, и так, встречай. Еду, мол, проведать дядьку своего. И маленькое дельце есть, о котором в письме не получится написать. Я обрадовался, лет шесть или семь его уже не видел. А тут и телеграмма поспела – встречай.
Приехал. Да не один, а с невестой. Инке тогда еще и пятнадцати не было и уже на шестом месяце. Это-то я еще прямо на вокзале определил. Смекнул, что дельце такое щекотливое. И если я помогу, так мне что-нибудь обломится на предмет моего возвращения из этой ссылки. Ну и помог. Только какой уж тут аборт, когда уже рожать можно. Одним словом, способствовал рождению пацанчика. Прямо в поликлинике, ночью. А утром, отвез в роддом, что почти за двадцать пять километром. Чего-то там набрехал про девочку приезжую, что прямо с поезда приперлась, а как родила, тут же и слиняла. Надо было бы сказать, что баба, какая, а я, от волнения, что ли, брянкул, что девочка молоденькая. И назвалась, мол, Ирой. Вот такие дела. Начали меня трясти, а Колька, засранец, вместо того, чтобы как свидетель выступить, умыл руки и уехал. Пришлось на себя все брать. А еще главврач поликлиники медикаменты на меня списал и перевязочные материалы, которые сам же пропивал. Ну, и по совокупности – воровство и незаконное медицинское вспоможение. Оказывается, запихать в тюрягу человека любого можно. И на за что, было бы желание. А вот какой человек из этой самой тюряги, да с зоны выходит, это никого не колышит.
Прошел я эти все «науки», я стал, тем, кем стал – уголовником и рецидивистом.
Это еще не все. После того, как ты меня придавил по-родственному, пришел в сознание уже в «матроске». А через пару деньков, по «внутренней связи» настучали мне ответ, на мой вопросик годовалой давности. Ходок-то мой уже там с полгода грелся…
А теперь приготовься к главному. Ребятенку, что я тогда принял, имя дали – Александр. И догадайся с одного раза, какую фамилию приклеили на всю жизнь. Ну, и кем ты мне теперь приходишься? Не поплохело? И кем тебе Инка приходится? И ребятишки от нее рожденные, жаркой ночкой, зачатые тобой? И кем я тебе? Просек? И живи с этим дальше.
Ну, а мне пора. У меня билет в один конец, так что точно, больше не встретимся.
А могли бы славно с тобой на берегу моря пожить, попивая перно. Единственно, о чем жалею, что так и не попробовал это самое перно. Может быть, дрянь приличная, кислятина. Теперь уж не узнаю, ну черт с ним с этим перно.
Долго думал, чем бы закончить свое послание. Ничего лучшего не придумал, чем написать мое стихотворение. Ты не думай, не матерное, не на зоне писанное. Из ранних моих творений, и может быть самое лучшее. Особенно хорошо оно читается в этой вонючей камере, с окошком в четыре кирпича под потолком, в которое солнце никогда не попадает. Да теперь это тоже все равно уж. Написал этот стих я тогда, когда мне было примерно столько же, сколько тебе теперь. Дарю. И прощай.
Козырев-Базукин-Пушкин.
Дремотою вечер обозначен,
День забот упал на дно души,
Где в чернильной печали заводи
Пишут летописи камыши.
Как старуха с тяпкою на грядке,
Месяц ковыряет дальний лес.
Паутинкой тонкой на пригорки,
Тишина спускается с небес.
Тишиною околдованы березы,
Тополь полистал свой толкователь снов,
Нарядились в багряные ризы
Лики дальних, бледных облаков.
Сыростью повеяло с востока
Канонада звезд рванула в Лету,
А душа вдруг распахнула крылья
Изготовясь к дальнему полету
Жизнь моя прожитая неспешно,
Лихо вписанная в горки, в виражи
Встрепенулась, и взлетела, сбрасывая,
Всех одежд налипших миражи.
Если бы у Саши были какие-нибудь необыкновенные возможности, то он постарался бы сразу очутиться в Болшево. Но машина действительно барахлила, и при скорости больше семидесяти, казалось, что она начинает разваливаться на куски. И впервые, пожалуй, за много лет он не мог определить на слух, что же с ней творится – все его мысли бежали впереди автомобиля. И чем ближе он подъезжал к дому, тем сильнее его заполняла непонятная тревога, гулко стучащая в месте старой раны под ключицей.
Поворачивая в свой переулок, увидел, что ворота его участка стоят открытые настежь. От этого еще больше занервничал. Машина, видимо почувствовав это, разом заглохла. Саша бросил ее посреди переулка, и даже не закрыв дверцу, чуть не бегом пошел к дому. Машина, на которой приехала Инна, тоже оказалась открытой, брелок с ключами лежал на панели, а в открытом бардачке пусто.
В гостиной горел свет. Саша прошел через веранду, в которой дверь тоже была открыта. На полу гостиной лежала тетрадка и разорванный блок сигарет. Саша подобрал тетрадку, машинально сунул её в карман пиджака и прошел в спальню. Никого.
Саша быстро вернулся на веранду и взлетел по лестнице на мансарду – никого. Так же стремительно спустился, пробежал по коридору, наступив при этом на сигаретный блок, и чуть не упав при этом. Мельком посмотрел на кухню, в которой тоже было темно, и только тогда открыл дверь ванной…
Закрыл медленно краны и вытащил заглушку.
Вода была лишь слегка розовой…
Опоздал!
Бережно, словно спящего ребенка, взял на руки, совершенно не почувствовав при этом веса тела, и перенес в спальню. Аккуратно снял мокрое белье и, открыв платяной шкаф, достал сухое. Переодел и укрыл одеялом летним. Посидел немного рядом. Потом поправил растрепавшиеся волосы, чтобы не падали на лицо, вышел в гостиную, оставив открытыми дверь. Нельзя чтобы в спальне было совсем темно, можно испугаться, если проснется.
Подошел и открыл крышку старенького рояля. Потом полистал стопку нот, лежащих рядом на книжной этажерке, но ничего подходящего для себя не найдя, вдруг полез в карман пиджака и достал тетрадку. Поставил ее на пюпитр. Пальцем одним нашел западавшую, так и не отремонтированную клавишу ля второй октавы…
