Открывай.
— Зачем?
— Я сказал открой! — приказал я. Алеся вздрогнула, встала из-за стола, подошла к стене. Повернула ключ. Дверь со скрипом открылась. Внутри валялся какой-то хлам, метлы, ведро, старая картина, ножная швейная машинка и женский дорожный саквояж.
— Это чье? — спросил я.
— Не знаю...
— Что внутри?
Алеся подумала и спокойно ответила:
— Передатчик. Только я его не включаю. Приходят радисты, они им сами занимаются… Что смотришь? Открывай. Только осторожнее, где-то тут валялся пулемет. Не споткнись.
Алеся ухмыльнулась, скрестила на груди руки - так делала всегда, когда сердилась, и вышла.
Я открыл саквояж — на засаленном дне нашел старую пуговицу и билет до Нюрнберга десятилетней давности.
Алеся пронесла посуду мимо меня на кухню. На обратном пути я остановил ее и взял за руки.
— Прошу, малышка, больше не надо так, — прошептал я. Меньше всего хотел сейчас ссоры. — Сейчас не время для шуток.
— Шуток? — ответила Алеся. – Ты бы видел себя со стороны, видел бы свои глаза!..
— Извини, нервы. Мне просто нужно отдохнуть... Бумажная работа так утомляет. Скоро все кончится и будет по прежнему.
— Бумажная? — недоверчиво спросила Алеся. — Про ваше гестапо болтают такое...
— Предрассудки и происки врагов.
– Пусть так, но если бы ты уволился, мне было бы спокойнее. И тебе тоже, выспался бы.
— Ну вот опять! Говорил же, это невозможно сейчас. Медкомиссия только в ноябре. На что я буду жить? На что покупать подарки моей прекрасной невесте? На днях стенографистки обсуждали какую-то модную ткань. Может выберешь? Сошьешь себе новое платье.
— Не хочу, спасибо, — ответила Алеся. Мой ответ ее огорчил.
— А что хочешь? Помаду, конфеты, какое-то украшение, — я целовал ее руки, запястья. — Мех, духи?..
Алеся вздохнула, смягчившись, смотрела с прежней теплотой, поправила мне волосы, провела ладонью по моему лицу.
— Сходим куда-нибудь вместе? В галерею, или в Баварскую оперу. Там дают "Луну" Орфа. Или просто в парке погуляем, на лодке покатаемся. Возьмём с собой Асти, ей будет где порезвиться. Мне... мне не по себе, что ты вот так приходишь на час-другой и уходишь. Это неправильно.
Не дожидаясь, пока договорит, я взял ее лицо в ладони, поцеловал кончик тонкого носика:
— Мы обязательно сходим куда-нибудь, как только я буду свободнее, обещаю. Это твое единственное желание?
— Да. Нет. Еще постарайся не приходить ко мне в этом.
Алеся посмотрела на старый венский стул, поверх которого был накинут мой китель, на сиденье лежала фуражка.
Я удивился просьбе. В гестапо форма не была обязательна, больше ходили в гражданском. Мне нравилась форма, за годы военной службы я к ней привык, к тому же это было удобно – не думать, что надеть. Но...
— Все, что пожелает моя русская богиня, — согласился я. — Все, что пожелает...
2
—... Красивый наряд. Тебе идет. Настоящая баварская красавица! — сказал я и щёлкнул фотоаппаратом еще пару раз.
На Алесе был тирольский темно-зеленый дирндль[2] с милыми цветами на светлом фартуке, черные туфельки с пряжкой, в руках — крошечный букетик цветов. Она была как фарфоровая статуэтка на фоне зеркального озера. Я не мог не любоваться ею.
— Да уж, — Алеся поправила белоснежные рукава-фонарики блузки. — Только больше я его не надену. На меня в нем как-то странно реагируют. Пока до метро дошла один прилип познакомится. В метро еще один. И главное все так осмотрят сверху вниз, как на ярмарке! Я, конечно, знала, что в Германии ценят традиции, любят костюмы вот эти баварские, тирольские… А ты когда шел в своих… шортах, на тебя тоже девушки так реагировали?
В словах Алеси слышалась насмешка. Будто ее забавляли ледерхозе, бесценные кожаные бриджи. Узор на них моя бабушка вышила своими руками, поэтому этот костюм бережно хранился в нашей семье как реликвия. Что находила Алеся комичного, не знаю. Я списывал это на ее неискушенность в вопросе немецких традиций.
Знала бы она чуть больше, не привлекла бы столько мужчин своим поясом. Я подозвал Алесю к себе. Перевязал узел на фартуке с левой стороны на правую, но не отпустил из рук тонкую талию, затянутую в корсет.
— Теперь такого внимания не будет, — сказал я, обнимая Алесю. – Теперь ты «замужем». Все просто: бант по центру – вдова, налево – свободна, направо – замужем.
— Да? Я знала, что спереди бантик, вот и завязала, как нравится… — задумчиво произнесла Алеся и рассмеялась.
…Мы лежали на траве и смотрели на облака. Хотелось остановить время, так было спокойно и хорошо. Пели птицы, в озере плескалась рыба, а брызги искрились на солнце, как серебряная россыпь. Асти, глядя на это, бегала по берегу и стучала зубами, но в воду не заходила. Пахло лугом и цветами, а из корзинки, которую Алеся приготовила для нашего небольшого пикника, — булочками с марципаном и "курником". О, это было божественное блюдо, без которого я теперь не представлял воскресный обед — русский слоеный пирог с мясом, жареным золотистым луком, грибами и чем-то еще. Я пытался правильно произнести название, и это тоже вызывало у Алеси улыбку.
— Лето заканчивается… У нас обычно в это время уже чувствуется осень. Нос так высунешь в форточку утром, а ветерок такой уже свежий. И небо синее-синее, прозрачное, как стекло. Камень брось — разобьётся. Рябина красная, горькая. А после первых морозов — горько-сладкая, но это в ноябре… — Алеся погрустнела. Эта тоскливая улыбка плохо сочеталась с баварским костюмом.
— У тебя кто-то остался там, в России? Семья? — спросил я, впившись зубами в сочный кусок пирога и застонал от удовольствия. Он таял во рту!..
Алеся отрицательно покачала головой.
— Кто до войны умер, кто во время...
— Зачем ты тогда скучаешь? Если там холодно до июня, и в августе уже чувствуется осень. В Германии и в октябре на клумбах цветут цветы.
— Дело не в цветах. До революции папа много путешествовал за границей, жил и работал в Париже, Цюрихе, Берлине... Когда умерла бабушка, его мать, он сам, своими руками вскрыл ее, вынул органы… Жара была, а покойнику в доме три дня находиться. Я помню, как он вышел мне навстречу с тазом, а в нем…— Алеся содрогнулась. — Хирурги такие, у них нервная система крепче, чем у нормальных людей. Так вот, каждый раз, когда он пересекал границу, возвращаясь в Россию, он плакал как ребенок, и как у Есенина, обнимал березы… Этого не объяснить. Не знаю…
— Если уедешь ты, то как ребенок будет плакать Флори. Или Кристиан. Смотрю, вы сдружились?
Я ждал возможности задать этот вопрос. Случайно узнал от Хорста, что после нашего визита к Кристиану Алеся встречалась с ним еще.
— Он — прелесть, — ответила Алеся и кокетливо добавила: — Я в него даже влюбилась, совсем немного. С ним интересно. Только он напуган твоим допросом.
— Беседой, не допросом. И не так уж напуган, раз разболтал. Так о чем он говорил с тобой?
Алеся посмотрела на меня, словно раздумывая, верить мне или нет. Я заверил, что все останется между нами.
— Говорил, как грустно, что происходит сейчас между немецким народом и русским, — сказала она. — Два великих народа с великой культурой, тысячелетней историей не должны враждовать... Кристиан рассказал, как в Бонне познакомился с одним философом, Вальтером Шубартом[3]. Он тепло отзывался о русских, читал русских писателей, даже женился на русской эмигрантке. Когда в Германии к власти пришли нацисты, бежал с женой в Советский Союз... У Кристиана есть книга с дарственной надписью Шубарта. Кажется, швейцарское издание. «Европа и душа востока». Очень любопытная книга, я прочитала за ночь. Не все понятно, конечно, но основное. Шубарт как бы выводит основные черты каждого народа: англичан, итальянцев, французов, размышляет над историческим контекстом, влиянием ландшафта на их характер. Но меня поразило другое. Шубарт говорит, что две самых непохожих нации, которые в то же время могли бы проникнуть друг в друга и обогатить, это немецкий народ и русский. Более того, именно в таком слиянии он видит спасение западной цивилизации от пропасти, которую предрек в «Закате Европы» Шпенглер[4]. «Мессианский человек», «свет с востока»… А знаешь, Ницше тоже много писал о России и в конце жизни начал учить русский язык, чтобы прочитать Достоевского в подлиннике. Еще он говорил: «Я обменял бы счастье всего Запада на русский лад быть печальным…» [5] — рассказывала Алеся, мечтательно глядя поверх леса и далеких гор. Как будто говорила не мне, а небу и облакам.
— Мне эта мысль не давала покоя, я ночью даже не спала. Вот вроде как есть душа, а есть тело. Соедини, и получится человек. А по отдельности — мертвец и пустая энергия… Сам посуди, — Алеся повернулась ко мне и посмотрела в глаза. Говорила с чувством, с вдохновением, сбивчиво, будто мысль опережала слова, — нас так много связывает, наши народы! Немецкая принцесса была на русском троне, и не одна! А художники с немецкими корнями? Карл Брюллов. А Санкт-Петербург? Вот где сплав немецкой мысли и русской души… Ты как-то говорил про наши цивилизационные ошибки. Да, они есть. Например, по себе сужу! — нам ведь правда порядка не хватает, дисциплины, умеренности. Иногда простого здравомыслия!.. Тот же авось — это же безрассудство, а все равно каждый раз на него надеешься.
— На кого? — спросил я.
— На авось. Авось. Случай. Авось пронесет. Авось обойдется… Хотя папа всегда говорил, что за каждым таким авось стоит подсознательная вера в Бога, когда ты отдаешься на волю… Его. Но опять же народная мудрость – на Бога надейся, а сам не плошай… Или как ваш священник говорил на последней проповеди: не искушай Господа своего…
Я был приятно удивлен. Во-первых, тому, что Алеся не просто стала ходить со мной по воскресеньям на мессу, но и вслушиваться в проповеди. Во-вторых, с Кристианом они обсуждали правильные вещи. Я не мог не отметить этого.
— Да, этот Шуберт славный парень. Он прав. Человечеству есть чему поучиться у немецкого народа. Германская нация дала миру великие имена инженеров, изобретателей: Даймлер, Дизель, Рентген... Как Прометей принес людям огонь с небес, так и немецкая нация, осененная германским духом, дала миру нового Творца, немецкого «сверхчеловека», — сказал я. Вытер губы салфеткой, налил минеральной воды.
Алеся вздохнула. Воодушевленный огонек в глазах померк:
— А русский Николай Зелинский придумал противогаз. Менделеев периодическую систему химических элементов. Попов изобрел радио, которое ты слушаешь с таким удовольствием… Я тебе про одно, а ты опять про «сверхчеловека»… Знаешь, у нас на курсе такой интернационал был: казахи, грузины, цыгане, евреи, белорусы... Все вместе, какие посиделки студенческие устраивали. Весело, дружно.
— Евреи? Может ты с юде и романы крутила? — усмехнулся я и снова заглянул в корзину, что там было еще припрятано вкусного.
— Романы не крутила, врать не буду. Аккомпанировала, дружила, из одной тарелки ела. Не вижу в этом ничего постыдного. Нас учили, что любой, кто готов жить по совести, работать на общее благо, отвергать капитал, скупость, богатство, - мне товарищ и брат. Любой, потому что "нет ни эллина, ни иудея". Об этом написано в Евангелие твоей матери. Там нет деления на уберменшей и унтерменшей. Зато есть про гордыню, самовозвышение и
