самовосхваление. Кто захочет быть первым, будет последним. Кто возгордится, что лучший, будет посрамлен.
Я достал из корзины еще одну булочку и сливы. Предложил Алесе, но она мотнула головой.
— Ты что-то не поняла, милая. Превосходство арийской нации — научно доказанный факт, — говорил я. — Ты же не собираешься спорить с фактами? Почитай де Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас», середина прошлого века, между прочим. Или «Расологию» Чемберлена, Гюнтера. Тоже философы, к слову. Как твой Шуберт.
— Шубарт. Шуберт – австрийский композитор.
— ... И все философские идеи прошлого столетия сейчас доказаны наукой. М-м-м. Эта сахарная глазурь божественна!
— Ваши ученые выдвинули определенные свойства черепа и внешности истинного арийца, — продолжала спорить Алеся. — Скажи, как Геббельс, ваш фюрер им соответствуют? Высокие, широкоплечие, голубоглазые арийцы? Да сколько вас таких наберется?
— Фюрер беседовал с Геббельсом и сделал вывод, что он истинный ариец.
Алеся ухмыльнулась:
— А, ну да. «За нас думает фюрер». Значит, если завтра ваш «фюрер» скажет, что земля на трех китах лежит, а немецкие ученые, «осененные германским духом», подтвердят, ты в это тоже поверишь? Бред! Немецкий народ — великий народ, но не лучше и не хуже других.
Я перестал жевать. Сглотнул. Спорить об очевидных вещах я не собирался. В Алесе говорила злоба и зависть, она не немка, поэтому не могла проникнуться идеями великого Германского Рейха, ее тело и лицо было прекрасно, но славянская кровь, циркулирующая в организме, мешала впитать истину о совершенстве и избранности немецкой нации. Но я не понимал другого.
— Неужели тебе, моя сладкая, ближе «красные» идеи? Ты по этому скучаешь? По своему красному свинарнику, где лакала помои "из одной тарелки" с юде, потому что так научили большевики? — спросил я. — Как можно? Большевики убили твоего отца, а тебе хочется вернуться под их грязный сапог, вместо того, чтобы поддержать тех, кто отомстит за него — великую германскую армию. Кто отнимет у рябого тирана Сталина преступную власть и вернет вам свободу.
— Конечно, немецкий сапог лучше! И причем здесь власть? Любят же не власть, а страну, Родину. Ты же любишь свой фатерланд, — разгоряченно возразила Алеся. — Ахматова тоже не приняла великую русскую революцию, но не сбежала в парижские квартиры, как иные, и не стала за миску супа грязью свою страну поливать! Она осталась. А ведь у нее мужа расстреляли... А за что мне мстить? За то, что не только умею читать и писать, но и получила образование, о котором в прежние времена и мечтать бы не могла?! Все это мне дал товарищ Сталин! И я должна его за это ненавидеть? Нет, это вам он, как кость в горле! Правильно, из грязной безграмотной немытой страны создал великую державу, увел у вас из-под носа такой аппетитный кусок! Ведь вы после революции спали и видели, что Россия развалится, и вы, как стервятники, накинетесь на то, что осталось! А не получилось!.. И сейчас не получается. Что, прошли парадом по Красной площади седьмого ноября? Как? Понравилось? То ли еще будет! Погнали вас от Москвы и погонят дальше!.. До самого Берлина погонят, потому что Сталин и коммунисты - это единственная сила, которая сможет загнать вас обратно в ад!.. А отец мой, если стал предателем, немецким шпионом, то он заслужил ту пулю, которую получил!.. И с чего вдруг у вас, у юберменшей, такая забота проснулась?! Всю историю на нас зубы скалили, а здесь освободить решили? Сколько вас таких было, "доброжелателей": то тевтонцы, то поляки, шведы, французы... Так что расскажи эти сказки кому-нибудь другому! И вообще, не тебе судить мою страну и мою власть! — впилась в меня глазами Алеся.
Я очень хорошо знал этот взгляд. Злой, упрямый, жгучий. Запомнил, можно сказать выучил, когда допрашивал пленных или пойманных партизанских недоносков. Невольно вспомнился недавний разговор с Хорстом о "бомбе замедленного действия". Честно говоря, случайно запустив этот «пробный шар», я не ожидал такой реакции. Но объяснялась она просто: советская пропаганда, окружение евреев, казахов, белорусов, и прочего генетического сброда.
Меня это огорчило, но не сильно. Алеся готовила, что я хочу, делала, что я хочу, ложилась в постель, когда я захочу… Теперь даже одевалась и причесывала волосы, как нравилось мне. Какая разница, с какими мыслями? Главное, чтобы эти мысли не переросли во что-то большее, но, вспомнив историю с Хессе, на это у нее вряд ли хватило смелости.
Какое-то время молчали. Алеся, отвернувшись, смотрела на озеро и уток. Я подозвал Асти и с рук угостил остатками пирога.
— Погода портится, надо собираться, — сказал я. Над нами же плотные облака набегали на солнце, и загородный пейзаж терял яркость. С севера надвигались темные грозовые тучи.
— Вечером обещали дождь, — согласилась Алеся, сгоняя с полосатой скатерти набежавших муравьев.
— Да, забыл сказать. Завтра мне надо будет уехать за город, в Дахау. Сколько это займет времени, не знаю. Если освобожусь раньше, заеду. В любом случае позвоню.
— Дахау? — подняла голову Алеся. — Можно с тобой? Александр говорил, это старинный город художников, там очень красиво. Ты по своим делам, а я погуляю…
— Нет, я поеду не в город. В концентрационный лагерь. Но я с удовольствием заеду в город и куплю тебе маленький подарок, — добавил я. Не хотелось терять ту теплую искорку, которая снова мелькнула в глазах Алеси.
— Харди, сделай кое-что для меня, — сказала она, с тревогой коснулась пуговицы на сарафане. Я заверил: что будет угодно. Алеся достала из своей корзины карандашик и что-то нацарапала на салфетке. Отдала мне.
— Вот. Крылов Иван Алексеевич, пятнадцатого года рождения. Пожалуйста, узнай, нет ли его... там? Пожалуйста.
Что-то изменилось в ее лице, глазах, голосе, когда она произнесла имя. Имя кого, я уточнять не стал. Просьба была неожиданная и, что называется, дурно попахивала. Я пообещал, что сделаю все от меня зависящее. Как только Алеся отвлеклась, щелкнул зажигалкой и поджег листок бумаги.
3
Я подъехал к Дахау около девяти часов утра в понедельник. Ходили слухи, что лагерь предварительного заключения появился близ тихого живописного городка не случайно, а как "ответ" фюрера на то, что его население единодушно проголосовало против национал-социалистов на выборах в тридцать третьем. Так или нет, кто знает.
Над крышами двух белых двухэтажных зданий с небольшими пристройками развевались флаги: свастика над одним и две белые руны "зиг" на черном полотнище — эмблема СС — над другим. Окна верхних этажей украшали цветы, нижние — закрыты решетками. Между зданиями находились ворота, рядом — черно-белая караульная будка.
Я показал документы, немного подождал и получил разрешение войти внутрь.
Лагерь был огромный, больше двухсот гектаров, но, к счастью, мне не пришлось далеко идти — политический департамент Тайной государственной полиции находился в двух шагах от главных ворот. Здесь проходила регистрация, на заключенных составляли дела, записывали личную информацию, фотографировали, присваивали номера. Шли допросы.
Я представился, изложил суть вопроса – надо было прояснить одну путаницу с документами. Меня проводили в кабинет сотрудника, который мог мне помочь, с ним где-то до одиннадцати просидели в архиве. Разобравшись, я отзвонился начальству, доложил все и вышел на улицу. Оставалось еще одно, личное дело...
Пристроившись в тени деревьев, я ждал. Мимо прошагали заключенные. Их то и дело подгоняли, чтобы держали строй и маршировали. Я всматривался в лица охранников в форме, поглядывал на часы — засранец опаздывал.
Наконец увидел, как ко мне широким шагом, улыбаясь, спешил Фриц Расп.
— Шефферлинг, старина, прости! Закрутился, — пожал мне руку он.
— Бывает. Ну что, получилось?
— Не здесь, — Расп покосился на здание полицейского департамента. — Пойдем прогуляемся. Заодно поболтаем. Сто лет не виделись.
— Полгода, с весны, — уточнил я. Что-то подсказывало, что Фриц просто забыл о моей просьбе. Впрочем, намеки обнадеживали, да и свободным временем я располагал. — Ты, смотрю, получил повышение? — спросил я, глядя на петлицы. Расп кивнул. — Как дядюшка? Тут у вас мило. Клумбы, деревья. Пахнет вкусно.
— Дядюшка — эстет. Ты еще не видел, его комендантский штаб. Версаль! А пахнет оттуда, там столовая. В старой теперь швейная фабрика, — Расп указал на здания левее гауптвахты. — Такие дела.
***
Над коваными воротами свежей черной краской сверкало на солнце: «Arbeit macht frei».[6]
...Болтали в основном о работе, сравнивали жалование, условия службы. Расп рассказал, как на выходных чинил крышу у родителей в доме. Что отец совсем плох, из-за подагры не выходит на улицу, а мать «чудит» и капризничает. Фриц предположил, что после отпуска в Италии с женой и детьми переедет куда-нибудь поближе к своим старикам, чтобы они были под присмотром и ни в чем не нуждались.
За разговором прошли мимо зоны переклички — что-то вроде плаца, где утром и вечером происходило построение, сверялись списки, выдавались наряды на работу и прочие бытовые мелочи. Сейчас там стояло порядка пятидесяти человек — пять рядов, по десять заключенных в каждом.
— Утренняя проверка затянулась? — сказал я, оглядывая уродливые серые лица и выцветшие робы в сине-белую полоску.
— Двоих не досчитались. Пока ищут, эти стоят.
— Не все стоят, некоторые лежат, — ответил я. Местами строй был «рваным» — некоторые заключенные валялись на асфальте.
— Жара. Солнце, — отмахнулся Фриц. – Помнишь с нами учился такой Отто Циммер? Здесь пригрелся, кретин. Как его смена, так вечно все не сходится. Панику поднимет, все на ушах: «Побег! Побег!». А потом окажется, что списки не обновили, кто за ночь сдох, а он бегает, гавкает, что овчарок не слышно… На прошлой неделе вот так запорол одного. Приседания плохо выполнял, не старался. Вор, к тому же монархист, но хороший электрик был, толковый. Там, в мастерской работал. К слову, о работе… Комендант тут закинул одну мысль. Чтобы заставить этих лучше работать, выделить один блок для развлечений. Вроде борделя. Привезти таких же бритых шлюшек из женского лагеря. Хорошо поработал, выполнил норму, получи талон, иди развлекись. Как тебе идея?
Я не ответил. Глядя на ходячие скелеты в робах, еле таскающие ноги, сомневался, что они на что-то способны… Обратил внимание на большие белые буквы на покатой длинной крыше здания технического обслуживания: «Есть один путь к свободе. Ее вехами являются: послушание, честность, чистоплотность, трезвость, трудолюбие, организованность, самопожертвование, правдивость, любовь к отечеству».
— Слова Гиммлера, — пояснил Расп. — Года три как нарисовали. Ладно, поспешим, а то скоро обед.
Мы подошли к блокам — баракам, где содержались заключенные. По центру шла лагерная дорога, справа — лазарет. Я предупредил, что дальше не сделаю ни шагу.
— Да успокойся. Заразы не подцепишь. Первые два блока у нас образцовые, — засмеялся он, поняв, в чем дело, — Они для гостей, журналистов, делегаций. Там и чисто, и красиво. Я сам здесь сижу, приставлен к одному офтальмологу. Он исследует глаза, возможность изменения цвета радужки. Пока никаких результатов, только там
