больше работы, — Фриц кивнул на дальнее строение с высокой трубой, из которой валил черный дым.
— Не хочу. Иди сам, — ответил я. Отлично помнил, как за партией в скат Расп лакал шнапс и болтал про дезинфекционный блок, где заключенные обрабатывали свои вшивые одеяла и тряпки, — его обходили стороной сами охранники. Рассказывал, что в лазаретах проводятся эксперименты с возбудителями разной дряни, вроде малярии, да и вообще «инфекция там гуляет такая, что узники дохнут, как мухи, и пришлось построить новый крематорий, так как старый один не справлялся».
Расп исчез в двери «образцового» блока. Я остался на улице. Солнце палило нещадно. Хотелось пить и меньше дышать. Стояла омерзительная вонь — так обычно пахнет в больничном морге. Хотя сам морг, как я понял, находился дальше, в другом блоке — там у задней двери стояло что-то вроде навозной телеги, на которую заключенные накидывали за руки и за ноги тощие обнаженные обритые трупы. Телега наполнялась до верха, как сеном, и отъезжала. Грузилась другая...
Лошадь била копытом и фыркала, отгоняя мух. "Бедное животное", — подумал я. По такой жаре возить туда-обратно тяжелую телегу. Хотелось верить, что лошадям здесь дают достаточно воды.
Кто-то истошно завизжал. Я обернулся. Из лазарета вышли двое заключенных, они вели под руки третьего. Тот стонал и буквально висел на их руках. Верхняя часть головы у него была забинтована, на месте глазниц расплылись два кровавых пятна.
Я понимал эксперименты по влиянию температуры на организм или давления, лечение той же малярии. Но менять цвет глаз? Блажь, особенно в военное время.
Наконец появился Расп и тайком сунул мне маленький сверток. Я поспешил спрятать его в карман.
— Фриц, дружище, не знаю, как благодарить тебя!
— Не знаешь — не благодари. Лучше завязывай с этим. Или уж на "белую фею" пересядь.
— Я не летчик, чтобы перед вылетом себя бодрить кокаином, — усмехнулся я. — Для меня это только лекарство, не больше. В любой момент я брошу, когда боли пройдут. У меня все под контролем.
— Было бы под контролем, хватало бы того, что выписывают по рецепту.
— Фриц!
— Харди! — тоже повысил голос Расп. — Холодный пот, пустая голова, нервы, как у истерички, запоры, вялый член, а потом еще начнёшь вокруг себя несуществующих пауков давить, если не бросишь! Это я, как человек с дипломом медика говорю. Вернее предупреждаю. А там решай сам. Ты взрослый человек, должен понимать... Ладно. Слушай, Шефферлинг. Давай вечером встретимся, посидим в пивной. Знаю я одно местечко…
— Нет-нет, — решительно отказал я. — Пас. Дела.
— Дела или пианистка-кузина? Хессе жаловался, что ты его поколотил. Что, неужели такая любовь?
Я невольно улыбнулся и кивнул.
— Тогда тем более завязывай с этой гадостью. К слову о Хессе, ты ничего про него не слышал? — сказал Расп закуривая. Я отказался. Старался меньше курить, потому что Алесе не нравился запах табака и мой кашель.
— Нет, — ответил я. — Что с ним?
— Не знаю. Хильдегард написала, он вроде как-то пропал.
— Хильдегард, это которая…
— ...которая судилась с ним из-за алиментов. Кстати, видел я их малышку. Захочешь – не откажешься, копия прохвоста. Последний раз он писал из-под Севастополя. Прислал даже какие-то вещи девочке.
Я пожал плечами, ничего сказать не мог. Как ни цинично, но привык в последнее время к таким новостям и похоронам тех, с кем учился в военном училище, с кем служил, кого знал.
Я еще раз поблагодарил друга за помощь и заверил, что провожать не надо. Дорогу найду сам.
На обратном пути остановился у наполненного водой рва, которым был окольцован непосредственно сам лагерь. Где-то здесь был застрелен Клаус, воздыхатель моей сестры. Идиот, на что он рассчитывал? Трехметровая стена с колючей проволокой по периметру. Семь вышек с пулеметами и охраной. Впрочем, как я потом узнал, этот мог быть и не побег. Дело в том, что между лагерем СС и лагерем для военнопленных было что-то вроде рва с водой. Каждый, кто приближался к рву расценивался, как беглец. В него стреляли без предупреждения. Красный ублюдок был пристрелен как раз возле воды, и это стоило Еве жизни... Воспоминание о сестре отозвалось тупой болью.
Впрочем, когда сел в машину и развернул сверток, настроение пошло на взлет. На эмоциях даже прижал к губам два заветных флакончика с морфином.
***
На ужин был превосходный тунец с овощами. Алеся смотрела внимательно, будто отслеживала каждое мое движение.
Когда я говорил — молчала, когда улыбался — улыбалась в ответ, но натянуто, нервно.
— Как прошел день? — спросил я. Быть может, что-то произошло, что-то такое, о чем она не могла заговорить первая.
— Хорошо. А у тебя? — Алеся снова что-то ждала.
— Вполне.
— Получилось узнать что-нибудь?
— О чем?
— О ком. Я просила, помнишь?
— А-а-а, да... Конечно же, — я поставил на скатерть бокал вина. — Мне очень жаль, но.. информация закрыта, все только через официальный запрос. А запрос... это объяснения, вопросы, риск.
Алеся понимающе кивнула. Я накрыл ее ладонь своею.
— Не расстраивайся. Если твой друг и попадет в Дахау, с ним все будет в порядке.
— Разве в тюрьме человек может быть в порядке? — ответила Алеся, отвернувшись.
— Дахау — не тюрьма, а трудовой лагерь. Там хорошие условия. Не отель, но вполне. Разбиты клумбы с цветами, есть крыша над головой. Есть лазарет, даже место, где развлечься, отдохнуть от работы. Знаешь, там выращивают очень милых ангорских кроликов. Как думаешь, зачем? Верно! Шерсть, мех используется для пошива формы летчиков, — говорил я, но Алеся не слышала. Она смотрела в одну точку и ломала пальцы о чем-то размышляя. Или о ком-то.
— Послушай, милая, — сказал я строго, — Ты просишь меня разыскать кого-то, не объяснив даже, кто этот человек и что значит для тебя. А теперь сидишь тоскуешь у меня на глазах. Учитывая наши отношения, это как минимум странно, не находишь? Или ты мне не веришь?
Взгляд Алеси стал осознанным. Она тряхнула головой, будто отгоняя мысли, и пробормотала:
— Верю, конечно верю. Извини...
— Все хорошо, — принял извинение я и вернулся к ужину. — Сыграй мне что-нибудь, будь умницей.
Алеся прошла к пианино и заиграла какую-то тоскливую мелодию. Когда я попросил сыграть что-то повеселее, ответила, что "пальцы сегодня как будто деревянные", закрыла крышку и вышла из комнаты.
4
В воскресенье вечером гуляли перед сном с Асти по городу. Я шел молча. Алеся наоборот была весела, как никогда, и навязывала свое веселье мне.
—… Вчера день такой был, — говорила Алеся, облизывая мороженое. — Двое соседских мальчишек прибежали. Губы трясутся, сами чумазые, в краске. Оказалось, мать уехала и оставила дома одних, чтобы за младшей сестрёнкой присмотрели. А они такие драчуны, ужас! Ну вот и начали выяснять, кто из них за старшего, пока мать не придет. Поругались, подрались. А сестренка тем временем — тоже тот еще пропеллер! — краску на себя опрокинула. Ну вот, вчера с Флори пол дня отмывали сначала кроху, потом мальчишек, а потом себя.
— Надо было не прикрывать их, а все рассказать матери, чтобы хорошенько надрала им задницы, — ответил я. — Да и мамаше тоже. Почему краска не спрятана, дети могут ее так спокойно открыть?
— Не знаю, но помочь надо было. Зато они про ссору свою забыли напрочь! Все-таки ничто так не объединяет, как совместные неприятности! Хочешь? — Алеся ткнула мне под нос свое мороженое. Я отвернулся, но Алеся настаивала. В итоге часть эскимо оказалась у меня на носу и подбородке.
Алеся хихикнула. Я выругался и достал платок.
— Ничего смешного! Ведёшь себя, как ребенок.
— Я? А по-моему, это ты ведешь себя как обиженный мальчик, — Алеся невозмутимо ела мороженое. — Взрослый мужчина, военный офицер с наградами идет и дуется на то, что его три раза в «морской бой» обыграли.
— Ты жульничала! — не сдержался я.
— Как?! Ты сидел в другом конце комнаты! Как в морской бой вообще можно жульничать! Как?! — смеялась Алеся. — Хочешь, давай придем и еще раз сыграем. Ты даже можешь сам расставить мои корабли.
— Не буду я с тобой больше играть. Ты играешь нечестно! И не в "морской бой", а "линкоры". Называй правильно!
Алеся закатила глаза.
Незаметно мы вышли на Хорнштайнштрассе. Почта, автобусная остановка, а там, за тополями, кованая ограда и дом со львами у крыльца…
Алеся дотронулась до моей руки. Она больше не смеялась:
— Так и не поговорил с отцом?
Я покачал головой. Сразу после нашего ночного разговора с Алесей я написал ему, что жду его у озера, в кафе, где мы часто бывали всей семьей. Но отец не пришел… На службе тоже не получалось — да и не место это для выяснения отношений и личных тем. Потом отец уехал в Берлин. Вернуться должен был пару дней назад.
Алеся огляделась по сторонам, затем перебежала улицу и скрылась в кондитерской. Вернулась с коробкой, перевязанной яркой ленточкой, и решительно сказала:
— Пошли!
— Куда? — не понял я.
— Туда, — махнула она рукой в конец улицы.
— К отцу? Рехнулась? Полчаса десятого!
— Ну и хорошо. Значит, точно дома.
— Нет, нельзя прийти вот так, без предупреждения, без звонка… Нужен какой-то повод, в конце концов. Это не по-немецки.
— Разве? Харди, а что такое «блицкриг»? — внезапно спросила Алеся.
— Блицкриг?.. Быстрая война... цель которой достижение победы в максимально сжатые сроки.
— Зачем?
— ...Чтобы противник не сумел мобилизовать свои основные военные силы, экономику, — ответил я.
— Правильно. Поэтому мы и пойдем сейчас, без звонка и предупреждений. Застанем врасплох. — легко дернула плечиком Алеся. — Я забрала последние пирожные с вишней — те самые, которые он обожает. Это добрый знак!
Она свистнула Асти и, что-то напевая, пошла вперед гордой уверенной походкой.
***
...В доме горели несколько окон. Сердце колотилось, как в юности, когда я возвращался ранним утром и пытался незаметно пролезть через окно или заднюю дверь. Алеся наоборот источала решительность и подбадривала меня улыбкой.
Мажордом открыл дверь и после неловкой паузы сказал, что «впустить может только фройляйн Алис» — Вилли извинился и, назвав меня по имени, виновато добавил: «Таково распоряжение хозяина».
Алеся завертелась вокруг него, как уличная торговка, осыпала старика вопросами, улыбками, комплиментами, — словом, заговорила зубы. Так оказались в холле.
Запах дома заставил невольно улыбнуться. Казалось, сейчас из кухни выбежит мать в переднике и начнется волшебная суета, апофеозом которой всегда был праздничный обед…
—...Что здесь происходит? — спросил отец, тяжело спускаясь по ступеням лестницы. В темном халате он был похож на сурового судью. — Вилли, тебе было сказано не впускать этого человека.
— Добрый вечер! Вилли не виноват, — вмешалась Алеся, очаровательно улыбаясь. — Мы прогуливались и решили зайти.
— Отец, в самом деле, — сказал я. — Ты не отвечаешь на звонки, письма... Соглашусь, сегодня уже поздно. Но мы могли бы встретится в другое время.
— Конечно! Например зайти к Харди в его новую квартиру, — подхватила Алеся. — В выходные, да?
— Было бы отлично. Алис превосходно готовит жаркое по рецепту матери. Ты должен его попробовать.
Отец спокойно выслушал.
— Все? — спросил он. — Вилли, проводи. Гости уже
