Дорога равнинною была, но всё выше в горы поднималась: не иначе земля сближалась с небом... Туман белый, перистый окутывал, точно ангел крыльями обнимал… Только голову ангел имел тёмную – ибо сверху мгла небесная в туман заглядывала. А рядом ещё дорога шла… а может, эта раздваивалась, и кто-то тоже по ней ехал…
Телега по камням гремит, лошадь с натуги похрапывает… тогда как его телега и его лошадь звука единого не издают – будто в облаках парят.
- Кто ты? – вопрошает путник у седока, туманом сокрытого. – Неужто ты это, отец?..
В ответ ему ни слова. Но скоро в прорехе тумана силуэт сгорбленный показывается…
- Кто ты?.. – повторяет свой вопрос путник, чувствуя, как страх им овладевает. – Ты вовсе не мой отец…
- Кабы им был, ты бы ноне здеся не обретался; направлен был бы, как должно, а не ходил бы спотыкаясь, вверх глядя, - слышится в ответ ему.
- Молим?!
- А то кто ж?.. Отец твой летами близко к тебе был, да мысли твое не занимал, а я далече, но стоило раз мне приблизиться, как выжглось на сердце у тебя имя моё и в голове пустоты поубавилось. Судьбе следовало меня отцом твоим назначити.
- Только потому, что я мал был и ты страх мне внушал…
- Как и тепереча внушаю… Тебе, Анисий, никуда от меня не сбежати, об чём я тебя ешо малого предупреждал.
- Ты давно для меня не существуешь… Ты, Молим, – паразит, что втирается в души людские, незрелостью их пользуясь. Но, как только созревают они, паразит отваливается, высохнув без крови чужой.
Пуще прежнего задребезжала Молимова телега, как будто застрянет вот-вот, и подумалось молодцу: попал он наверняка правдой своею в цель.
А между тем развиднелось впереди. Увидел он людей, на вершине у края пропасти стоящих, в одежды разлетающиеся облачённых. Ангельский вид имеют они, взгляды их вдаль и ввысь обращены, руки за спиною сложены - и кажется, не руки, а крылья. Ветер, который где-то там (впрочем, совсем уж близко) волосы им треплет, словно бы мысли их по миру рассеивая. Поражён увиденным Анисион, чувствует: прямо сейчас жизнь на до и после разделится! Но безмерный, неизъяснимый груз прошлого телегу к земле вдруг придавливает (замедлилась она, дребезжать начала) - оттого, что голос недруга, проникнутый ненавистью холодной, в разум и в чувство снова вкрадывается:
- Тошнит меня от людишек этих крылатых! Завсегда знал, куды ты путь держишь! Радуйся: тепереча ты такош, как они, – раз словесами закрутил, шо соловей песнею залился. Зато кода забота от них потребуется аль руку к делу приложити, так разлетаются сразу! Тьфу! Нет прока от них!
И замечает он: перед вершиной дорога резко вниз устремляется, а стало быть, жизни его опасность угрожает. Но, на счастье, две дороги было, и это та, что в тумане, та, по которой Молим ехал… на самый верх не вела.
- Земля имя твоё позабуде, а небеса нового имени не дадут, - сухо недруг изрёк, не иначе опасности не чуя.
- Плохо выглядишь, дядька! И напрасно решил ты вскарабкаться туда, где люди-птицы селятся! – бросил напоследок преследователю своему Анисион, выждав, пока тот к спуску крутому приблизится.
Во всю ширь слова его разнеслись; и загрохотала разом телега Молимова, падая и кувыркаясь, унося прочь ненависть и насмешку седока; и, ветром задетый, сорвался разом с горных высей туман, - съёжившись, за телегой полетел птицей белою.
Раскрылись выси горные во всей красе своей, во всём величии (пусть и вместе с чувством, что мир вынужден ради этого лишиться чего-то). Голос – совсем иной, долгожданный, - который и будучи неслышным силу имел; с небес, от мглы расчищенных, раздался – будто бы самих небес голос:
- Здравствуй, Анис–мыслетворец! Заждалися тебя, бродягу, земли верхние! Жаждут питаться они росою души твоей, как твоя душа мыслью вольною!
После чего в человека благообразной внешности обратился, схожего с отцом молодца. Стоит этот человек перед Анисионом – руки к нему простирает (точно сон это – не то благостный, не то таковым кажущийся).
- Ты – не мой отец! – тут же Анисион ему отвечает, чувствуя, как мгновенно растворяется нега, окутавшая его. – Мой отец давным-давно умер. А мой учитель… (но забыл он имя друга и учителя своего и не смог вспомнить), мой мудрый учитель никогда не говорил красиво, как ты, и вообще… мало говорил.
- Верно, я не твой отец, просто на него похож. Что же касается друга твоего, то слов он сторонился потому, что там, откуда прибыл ты, люди словами игры ведут, тешатся ими, обманывают себя и других.
- А здесь не так?
Улыбается на это незнакомый встречник и молвит:
- Сам поймёшь: когда перестанет разум твой против прежнего мира бунтовать, когда забудется прежний мир. Сейчас ты ровно там, где проходит граница меж двумя мирами. Всего один шаг, Анис, - и всё станет так, как и должно быть.
И вновь нега окутала Анисиона. Разве человек этот не его отец, а только схожесть с ним имеет? Коль это и сон, разве не благостен он?.. Разве не чудесно всё, что окружает его?.. Не пора ли в таком разе оставить сомнения позади, хотя бы на время?..
- Нигде-то мысль человеческая не вьётся непрестанно, запутываясь в счастье пленительном, как здесь, где люди в небеса зрят! – говорит, словно наполняет простор дыханием, встречник.
- Что это за мир? Расскажи мне, добрый человек! – не то спрашивает молодец, не то просит волшебную песню спеть, которая окончательно умиротворит его.
- Ну так слушай, Анис! Слыхал ли ты о Боге? Конечно же, слыхал: порой от человека только и слышно о нём. Но вот что… Бог есть глаз вездесущий, в себя глядящий. Множество миров и вселенных содержит в себе и непрестанно новые рождает. Живём мы все в глазу этом, только глядим как люди из него и в него, а не как Бог, то бишь не можем сразу в четырёх стихиях пребывать, не можем создавать великое, а только малое. Там, откуда пришёл ты, люди разных стихий в одном мире сосуществовать вынуждены – оттого и запутаны, оттого и безумны в большинстве своём. Тот мир – ошибка, что представляется множеством решений, множеством дорог; на деле же он – бездорожье, рано или поздно к вражде приводящее и истреблению друг друга. Тот мир есть война, умеющая миром притворяться. Здесь ты, странник, на радуге глаза Божьего, глядишь из него и в него вместе с нами. Ты отчётливо видишь Землю внизу и Небо вверху… в одной стороне – сверкающую лунным серебром воду, в другой – подобный солнцу огонь. Там люди, к земле привязанные, о земле заботящиеся, земле служащие; здесь же – те, чьё счастье с небом неразрывно связано, кто просторы Божьи не орудием труда, а мыслью бороздит.
Представился живо Анисиону глаз Божий: поначалу был он в том же месте и был тем местом, в котором находился Анисион, затем отдалился и пространством окружающим стал, затем отдалился сразу намного и в Бесконечность обратился, - но, обратившись в Бесконечность, до камешка крохотного уменьшился вдруг; и покатился тот камешек с вершины горы вниз, в туман, – чтобы не знать ни себя, ни бесконечность свою; покатился туда, где разбитая телега Молима лежит и сам Молим под нею (живой ли, мёртвый, – не понять). Закружилась от этих видений у Анисиона голова – едва не упал; и хорошо ему было от них и не по себе одновременно: чувство у него возникло такое, будто в кого-то другого превращается он.
А после заржала Ори… Донеслось – словно бы издалека – беспокойное ржание её до хозяина. Оглянулся Анисион и взглядом с другом – лошадью своей верной – встретился. И произнёс мысленно (но будто вслух): «Вот он, глаз Божий! Странствие в лошадке моей завершил! Нашёл в самом себе место своё – от бесконечности укрыться!»
- Не тревожься, Ори! Больше не о чем тревожиться! Домой вернулись мы!
Провели (по распоряжению встречника) люди здешние молодца в хижину тёплую и просторную и сказали, что отныне хижина эта будет домом его. Обрадовался молодец, точно ребёнок: вернулось к нему то давнее чувство, когда его, малого, мать (здоровая ещё, молодая) с отцом (живым ещё) заботой окружали, а дом родной целым миром был. Как же хорошо будет выспаться в домашней постели за все долгие дни странствия!
Едва лишь закрыл он глаза, как вновь Бога увидел, на сей раз в образе человека. И позвал Бог его с собой:
- Покажу тебе, где сплю я. Глубок, как самая глубокая впадина на Земле, в том месте сон.
Следуя за ним, спустился Анисион в ущелье, на дне которого не твердь земная была, а перина воздушная; пошёл он по ней точно по облаку: и идти хотелось, и провалиться страшно было. Придавало уверенности то, что сам Бог ведёт его.
Сделали они совсем немного шагов, но уже будто посреди океана безбрежного очутились, где лишь очертания скал виднелись вдалеке.
- Когда ещё отдохнул бы ты рядом с Богом? – сказал Бог Анисиону, словно другу своему, и тут же набок улёгся. – Перед тем как уснёшь, сон загадай, а после спи себе – до сотни лет: никто уж тебя не потревожит!
Но стоило лечь Анисиону, как перина под ним продавливаться стала, и вскоре твёрдость и холод камня ощутил он. Вовсе не колыбелью средь облаков иль океана бескрайнего, а узиной утёса скалистого долгий путь его завершился… Два шага ступить – и пропасть, откуда шум странный доносится: то ли камней подающих грохот, то ли… телеги Молимовой! Неужели виновен он?.. Неужто есть вина его в том, что Молим разбился?.. Уколол он дядьку ответом своим – тот с дороги и сошёл… И видит Анисион (мысленно вниз спустившись), как в последний раз бьётся о камень телега, а после рассыпается окончательно. Тело Молимово видит: словно бы горою отвергнутое и отброшенное, приземлилось дальше осколков телеги оно; изувечено так, что на человеческое совсем не похоже, - и как будто это вину его, Анисиона, доказывает; однако, к ужасу (и облегчению одновременно), то ли смерти, то ли жизни назло, - зашевелилось тело. Попытался Анисион от мыслей навязчивых отделаться, на чувства страха и вины невзирая, на узкой вершине расположиться, раз уж сам Бог (зная наверняка о переживаниях его) тому благоволит. Но не голове, так ногам ровного места не хватало, а бока в камни упирались. Какой уж тут сон глубокий! «Неспокоен я. По-прежнему тревога во мне живёт… - подумал он. - Но как об этом Богу скажешь, и что он на это ответит?.. Поведёт ли обратно меня? А коли нет, как мне самому дорогу найти?..» С отчаяния, неожиданно для себя, взобрался молодец на перину, обошёл Бога и с другой стороны лёг. И что же? На смену отчаянию удивление пришло: на сей раз нисколько не продавилась под ним перина. «Выходит, надобно было лишь сторону правильно выбрать, верно место определить, - подумалось ему, - как выбор между спокойствием и тревогой сделать, хотя выбором тревогу не убьёшь…» «Не убьёшь, но ведь и ей отдых потребен», - ответил он сам себе. И сразу успокаиваться начал и задумался уже о том, какой сон (в целую жизнь, должно быть, длиною) хотелось бы ему увидеть. Будучи на вершине мечтаний, куда хотелось бы спуститься ему, - чтобы в новый путь к новой вершине отправиться?.. Ещё миг – и в бездну сна желанного провалился бы, да бездна прежде провалилась в него, -
